Work Text:
Я подошёл к Витькиной лаборатории. Дверь была заперта, но изнутри явственно доносилось громкое сопение, позвякивание склянками и ругательства –- верные знаки Корнеева за работой. Я решил пройти через дверь. С третьей попытки мне удалось растворить мою биомассу в приближении двух коэффициентов Менга и просунуть правую ногу и голову вовнутрь. Тут я застрял. Застрял прочно –- тело слилось с деревом и ни туда, ни сюда. Паника была, наверное, отчётливо вычерчена на моей ауре, потому что Витька, не отрывая глаз от эксперимента, махнул рукой в мою сторону. Я тотчас вылетел из всё ещё закрытой двери, как пробка из бутылки тёплого шампанского, и ударился головой о противоположную стену.
Пока я вставал и потирал быстрорастущую шишку, я заметил, как Корнеев ставит огромную колбу с мутной жидкостью обратно на пол. Как раз на то место, через которое я только что пролетел.
«Вот ведь какой грубый, –- подумал я обиженно. -– Вместо того, чтобы сотворить мне подушечку, он над своими драгоценными экспериментами трясётся.» Желание оторвать грубияна от любимой работы усилилось экспоненциально – примерно с той же скоростью, с какой я всего лишь недавно врезался в кирпичную стенку. Я живо представил себе идеальную дугу, которую нарисовал бы мой Алданчик в графике.
Однако я знал, что Витьку сейчас просто так не оторвёшь –- знал по тому, с каким напрягом жужжал диван, и по бо-о-о-ольшой складке между его, Витькиными, широкими бровями. Тут нужен был очень тонкий подход, дабы не провести мне ещё раз три дня, как собака. В буквальном смысле слова. Пока Корнеев, наконец, вспомнил, кого и во что превратил, список моих задач по работе вырос вдвое, Модест Матвеевич хотел уже было написать на меня жалобу о внесрочном отпуске, а Ойра-Ойра чуть не побежал в милицию по поводу розыска пропавшего без вести. Меня. Короче, с Витькой шутки плохи, это я по себе знаю. Блохи, вот, до сих пор не вывелись.
Так что я тихонько подошёл к магистру сзади и плавно положил руки ему на плечи.
–- Витёк, -– слащаво позвал я.
Ноль внимания. Я осторожно сжал его правое плечо, потом левое, и почувствовал, как массивные его мышцы напрягаются. «Вот и хорошо, -– подумал я злорадно. -– Вот и здорово. Сейчас мы ему всю сосредоточенность, значить, и обломаем.» Мой альтруизм в такие мстительные моменты отпадал совершенно, ву компрене(1), и начхать мне было даже на ушную поросль.
Но, к моему сожалению (но не удивлению), в НИИЧАВО никогда ничего не выходит по-моему. Я только было открыл рот, чтобы возобновить Корнеевские уговоры, как на столе перед ним что-то вспыхнуло. До меня долетела волна жара, запах палёных бровей и сдавленное ругательство. Далее у меня случилась вторая коллизия со стенкой, только в этот раз она врезалась в меня. Я приземлился на что-то мягкое, сверху на меня свалилась груда кирпичей. То есть, на меня свалился Витька. Пока я старался отдышаться, послышался плеск, затем глухой стук. Я с интересом и некоторым опасением высунулся из-за Витькиной спины. Выяснилось, что на пол упала ванночка с сёмгой (новогодний окунь через два дня всё-таки снова сдох). Упала она, ванночка, с дивана. На котором мы сейчас сидели. Точнее, полулежали. Под моим задом что-то громко щёлкнуло, потом треснуло. У меня похолодело внутри.
Всё ещё с меня не вставая, Корнеев обернулся.
-– Ой, -– сказал он, да с таким ужасом, какого я за все месяцы нашего знакомства на его вечно злой физиономии ещё никогда не видал.
Изнутри у меня похолодело ещё больше. В груди пошёл мелкий снег. Диван продолжал с глухим треском заводиться. Витькины глаза старались вылезти из орбит.
–- Он же на полную…! –- начал было он, пытаясь, наконец, с меня слезть, когда урчащий под нами механизм икнул и остановился.
Если бы я всё ещё работал в Ленинграде, я бы, скорее всего, подумал, что опасность миновала. Но Ленинград уже казался мне далёкой прошлой жизнью и в голову пришла совсем другая мысль. «Всё, хана,» – подумал я и зажмурился.
А хана, действительно, была тотальная.
---
(1)Вы понимаете (франц.)