Work Text:
Париж, май, 1935 год .
Ярким красками переливались самые счастливые месяцы моей жизни.
Мы словно с ума сошли, будто сорвался какой-то древний вентиль, и фонтаном выбросило в воздух все, что копилось в нас эти годы.
Помню, как, задыхаясь от собственной наглости, спустя пару дней после нашей первой ночи, я зашел в ванную к брату, пока он стоял под душем и, поймав его удивленный взгляд, как можно более невозмутимо сказал: «Это ради экономии горячей воды». Мин Лоу засмеялся и протянул мне руку, помогая встать рядом под горячие струи.
Этот мой визит в умывальную и закрепил нас окончательно в неофициальном статусе любовников. Мы ничего не обсуждали, предпочитая вообще не говорить о том, что происходит между нами. Слова были излишни. Просто в любую выпавшую возможность, когда нам посчастливилось остаться наедине, мы набрасывались друг на друга, как два изголодавшихся подростка.
Проблема заключалась лишь в том, что таких случаев нам представлялось не очень много. Не в отель же идти и не на кафедру экономики. А дома часто (слишком часто, на мой взгляд), торчал Мин Тай, готовящийся к экзаменам. Ох, Мин Тай… никогда в жизни мне столько раз не хотелось придушить младшего брата за его неуместность, как в эти жаркие летние месяцы.
Как-то раз он безвылазно просидел дома неделю. Неделю! Под конец я настолько одурел, что пришел к старшему брату в ночи, когда юный господин должен был бы уже спать. Мин Лоу читал, лежа в кровати, уже одетый в пижаму и готовый ко сну.
— А-Чэн? — он заложил страницу. Было совершенно очевидно, зачем я явился. — С ума сошел?
Я сошел, да. Глупо было бы отрицать очевидное.
— Прости, не могу заснуть, — я присел к нему на кровать.
Я видел, как позолотой переливается в тусклом свете лампы оправа его очков, и не мог уйти. Недопустимо непрофессионально. Но как я хотел его, боги, каждую минуту, каждую секунду.
Наверное, в этом тоже было влияние Парижа, этот город будто приглашал вдохнуть полной грудью и забыть любые ограничения. После нескольких лет тяжелой, порой изнуряющей работы, крови, предательств, войны, огня и бесконечной двойной игры, мы словно вырвались на свободу.
Даже думать так было недопустимо, и я бы никогда не озвучил брату свои мысли, но в те месяцы, почти утонув в своих желаниях, я бы хотел видеть его только своим. И чтобы никакая компартия, никакой Гоминьдан, ни семья, ни работа, ничего не стояло у нас на пути. Увезти его подальше, спрятать ото всех, жить в мире и спокойствии… Утром ходить на рыбалку, а вечером читать книги у камина.
Увы, брат был не таким человеком, он никогда бы на это не пошел. Он был великим, гениальным гроссмейстером, и перед ним стояла великая цель. Цель, в которую он верил. А я верил в него, шел за ним и был этим горд.
— Позволь мне остаться, дагэ.
Он выгнал меня, конечно, и был совершенно прав. Это позволило мне хоть немного прийти в себя. Зато уже через два дня, когда Мин Тай упорхнул из дома на все выходные, мы любили друг друга, не страшась тонких стен нашего французского убежища.
И краски ложились на холст ослепительными мазками.
Я никогда не провоцировал Мин Лоу на разговор, страшась, что разговор этот может все испортить, завести нас в тупик, спугнув наше хрупкое счастье. К чему бы могло привести обличение в слова того, что происходило между нами? То, что я высказал ему пьяным в грозовую ночь перед тем, как мы стали любовниками, и так было за гранью дозволенного.
«Наговорился на год вперед», — мысленно шутил я над собой.
Тогда мне казалось, что это правильно.
О чем думал Мин Лоу, я не знал. Разгадать мысли старшего брата было невозможно. Что он переживал, когда мы были вместе, зачем ему было это нужно? Чувствовал ли он хоть что-то сродни тому, что и я?
Я предпочел не спрашивать. Кто-то мог бы решить, что дело тут в трусости, я ведь действительно не хотел знать ответы на некоторые свои вопросы, но по здравом размышлении я понимаю, что дело было в другом. Я не боялся, я жадничал. Бесконечно жадничал. Тогда я мог любить только «для себя». Какая разница, о чем ты думаешь, если ты со мной, ведь если ты все еще рядом, значит, все идет как надо. Рассуждения эгоистичные, и в этом я отдавал себе отчет, но был тогда счастлив и наслаждался этим.
Просто будь со мной.
Париж, июль, 1935 год .
Жара. Сдавленный стон в темноте спальни. Я готов кончиками пальцев рисовать на твоей коже все известные горы и реки.
— Дагэ, пожалуйста…
Еще, еще, еще, прошу, дай мне больше, ласкай быстрее, сильнее, я уже не могу остановиться, я задыхаюсь от желания, меня трясет, я с трудом сдерживаю стоны. Твои руки скользят повсюду, а следы от поцелуев горят огнем, сейчас здесь есть только мы, и мы принадлежим друг другу от кончиков пальцев до кровоточащего сердца. Я твой, дагэ, только твой, возьми меня, слейся со мной. Я кусаю губы, чтобы не закричать в голос от глубины бесстыдства твоих ласк. Кричать нельзя. Июль стоит жаркий, и по ночам мы держим окна нараспашку, стараясь поймать ночную прохладу.
Снова стон.
— Дагэ…
Я вижу — тебе нравится изводить меня, играть со мной, дразнить, пока я не взмокну, пока по коже не пройдет дрожь желания, пока не упущу контроль, сбивая простынь пятками, не начну просить громко и в голос: «Пожалуйста, пожалуйста, еще...»
«Что? Чего ты хочешь?» — переспросишь ты, и я даже в темноте слышу твою улыбку. Ты замираешь, и рука, что только что дарила мучительные ласки, от которых все плывет перед глазами, вдруг останавливается, так и не закончив движение. Я почти рычу от возмущения. Таю, выгибаюсь тебе навстречу, поджимаю колени — ну же, ну… мое тело кричит ярче любых слов. Зачем тебе вообще слова?! Но ты продолжаешь свою игру:
«Так, что, А-Чэн? Скажи мне… чего ты хочешь?»
Отчаянно краснея, я мотаю головой.
«Тогда считай, что мы закончили».
Что ты делаешь со мной?
«Возьми меня, — цепляюсь руками за плечи, притягивая ближе, и шепчу, а сердце как сумасшедшее бьется в груди, навстречу твоему: — Хочу тебя… в себе. Прошу тебя, сделай это… Войди в меня».
Возможно, ты хотел бы услышать что-то еще, что-то большее, но это все, на что я был способен. Месяц назад я бы не выдавил из себя и этого.
Твое тело такое горячее, что можно расплавиться под ним.
Через полчаса я курю, все еще ощущая тебя в себе, а ты сидишь на подоконнике, подставив лицо ласковой луне. Ветерок слегка колышет занавески.
— Нам все-таки нужно купить вентилятор.
Я киваю, ты, конечно, прав. Очень жаркий месяц.
Ты учишь меня любить.
Париж, август, 1935 год .
— Ты никогда не думал о женитьбе?
Более неуместное время для подобного вопроса подобрать было бы нельзя… хотя нет, брат бы смог. Я автоматически взял коня и переставил его на D5.
— Ты хочешь, чтобы я женился?
— Вопрос в том, чего хочешь ты.
— Жена бы все усложнила, — пожал я плечами. Мин Лоу застыл над обдумыванием хода.
Ну какая женитьба... У меня уже была семья, и расширять ее я не видел необходимости. Сестра, Мин Тай, дагэ... Наша жизнь, полная двойной игры, риска и смертей, не предполагала того, чтобы вешать на себя лишние обязательства. Но если уж дагэ о чем то спрашивает, то я старался ответить максимально честно.
Я был ребенком, брошенным родителями. Мне грех было роптать на судьбу: я не помнил приюта, сначала найдя пристанище в доме тетушки Гуй, а позже и вовсе, как подарок судьбы, покровительство семьи Мин. Но как дерево, лишенное корней, человек из ниоткуда, я не мог не задаваться вопросом, кем были мои родители. Какими они были. Что я мог бы передать своим детям.
— Иногда мне кажется, что я мог бы стать неплохим отцом.
Дагэ переставил фигуру.
— Мне тоже так кажется.
Я видел складку, что залегла у него между бровей, уже тогда стоило бы предположить, что он ни о чем не спрашивает из праздного любопытства. Я же был занят ладьей, атакующей белую королеву.
— Шах, дагэ.
***
Мин Тай с блеском сдал экзамены в университет. Кто бы сомневался? Когда этот вечный шалопай чем-то горел, он подходил к занятиям со всем пылом своей решительности. А сейчас сферой его интересов была учеба и, выдержав экзамен на факультет истории искусств, он с радостью погрузился в студенческий мир. Впрочем, я не удивился, когда спустя месяц он, по секрету от старшего брата, сообщил мне, что не уверен в верном выборе специальности и раздумывает о том, не перевестись ли на факультет журналистики. Я посоветовал не сообщать об этом старшему брату, пока он не определится окончательно. Мин Лоу бы не одобрил непоследовательность брата.
***
Что касается дела, по которому мы прибыли в Париж в действительности, оно пока не двигалось, но Мин Лоу был уверен, что торопиться некуда и времени еще полно. Работа по внедрению, по его размышлениям, должна была занять не меньше года. По задумке брата, мы оба прибыли во Францию вольными птицами, информация о нашей принадлежности к коммунистической партии была строго засекречена. План дагэ заключался в том, чтобы поймать скрытого агента на «живца», а именно на себя самого. Он свободно разгуливал по студенческим собраниям, читал лекции на грани допустимой идеологии, заводил новые знакомства и ждал… ждал, когда красные товарищи придут вербовать молодого и перспективного профессора экономики, который рано или поздно должен был вернуться в разрываемый разногласиями Китай. В том, что рано или поздно это случится, дагэ не сомневался, слишком уж вольнодумны были речи, которые он не стеснялся озвучивать ни с кафедры студентам, ни за столиком в кафетерии, во время обеда с другими профессорами.
Они появились в конце сентября, когда золотая осень уже отыграла свое, и первые холодные ветра заставили меня задуматься о том, не стоит ли утеплить окна в спальнях братьев на зиму. Этой хитрости меня обучили товарищи по общежитию во время жизни в продуваемом всеми ветрами мира Ленинграде.
Так меня и застал дагэ, когда я стоял у окна гостиной, промокая длинные тканевые полоски в тазу с теплой мыльной водой.
— Наверное, я даже знать не хочу, что ты делаешь… — он уселся в кресло, удовлетворенно вытягивая ноги к камину.
— Не хочешь, — я сосредоточенно принялся приклеивать одну из полосок к открытой раме, расправляя все неровности. — Как прошел день?
— Не поверишь, они появились, — я удивленно посмотрел на него, мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, о чем это он, пока дагэ не продолжил: — Двое. Профессор Артюр Барбо, с кафедры медиевистики, помнишь такого?
Я помнил профессора Барбо: невысокий француз с еврейскими корнями, лысоватый, но при этом с густым мехом на ушах. Заклеенные лентой роговые очки. Приятный, обаятельный тип с заливистым, немного визгливым смехом, производил скорее впечатление добродушного чокнутого ученого, чем «ловца человеческих душ». Впрочем, старшему брату было виднее.
— А второй?
— ВтораЯ… — дагэ выделил голосом окончание. — Журналистка, китаянка, представилась как сподвижница Барбо по читательскому клубу, госпожа Шоу Пэйджи. Больше молчала и слушала, чем говорила. Живет в Париже последние семь лет, все это время сотрудничает с газетой Le Figaro. Любопытная особа. И клуб их этот, знаешь, тоже место любопытное… собираются дважды в неделю, по вторникам и четвергам, обсуждают политику, экономику, правительство… Меня пригласили поучаствовать, может быть, даже войти в состав постоянных гостей салона.
— Пойдешь?
— Еще бы. В лучшем виде заезжего дилетанта.
Я кивнул. Работа сдвинулась с мертвой точки.
Париж, октябрь, 1935 год .
Дагэ не хотел, чтобы я присутствовал вместе с ним на собраниях этого закрытого «книжного клуба». Я только отвозил его в указанные дни по нужному адресу. Квартира профессора Барбо находилась на улице де Сен, добираться пешком было неудобно. Проводив дагэ, я либо ждал в машине, либо пил чай в ближайшей кофейне.
Так я впервые увидел ее. Дагэ уже скрылся в парадной, когда я заметил тонкую женскую фигурку, идущую по улице, пригибающуюся от сильного ветра. Я отметил летний, не по погоде, плащ, острые каблучки высоких сапожек и белокурые пряди, сейчас безжалостно растрепавшиеся от непогоды. Девушка скрылась в той же парадной, куда за несколько минут до того вошел старший брат. И ведь ничего у меня не екнуло…
Они вместе вышли спустя три часа, дагэ заботливо держал над ней зонтик всю дорогу до машины. Хлопнули дверцы.
— А-Чэн, сначала на бульвар Бино. Отвезем домой мадемуазель Венсан.
С моей точки зрения, до метро госпоже Венсан было совсем недалеко, но кто б меня спрашивал. Мы довезли мадемуазель до дома, по дороге в зеркало заднего вида я смог рассмотреть ее. Ей было примерно двадцать пять лет, белая кожа блондинки с легким румянцем, зеленые глаза, заразительный смех. Красивая женщина. Мне не понравилась. «Бледный негатив Маньчунь» зло определил я ее в мыслях. Они мило болтали, пока я молча крутил руль.
— Ларуш вас поймал, Мелани, не отрицайте.
— Бросьте, господин Мин, мне просто не дали отыграться… да и потом, я уверена, вы тоже не помните наизусть авторов всех общеизвестных сентенций. Хотите, проверим? Ну, например: «Высказанная вслух истина перестаёт быть таковой, ибо уже утратила первичную связь с моментом истинности».
— Очень смешно… Вы забыли, что я китаец? — он и правда смеется. — Это Лао-цзы, Мелани, попробуйте что-нибудь посложнее.
— Хорошоооо… как на счет «Ни одна добродетель не искупает порока»?
— Ювенал. Что-то еще?
— Погодите-погодите… сейчас вспомню… как же там было? — она нетерпеливо щелкает пальчиками, явно пытаясь придумать нечто позаковыристее. — А! «Истину следует искать не в призрачных потусторонних областях, не вне времени и пространства, не в каком-то «боге», а гораздо ближе, в собственной груди человека».
— Откуда это?
— Не узнали? — она хохочет, сверкая белыми зубками. — Это ведь Карл Маркс. Стыдно, господин Мин.
Ох, не нравится мне, как завороженно смотрит на нее дагэ, почти неприкрыто любуясь. Не нравится, как он ей улыбается. Ничего не нравится.
— Милая девушка, — я смотрел вслед исчезающей в подворотне госпоже Венсан, пытаясь придушить в груди расползающийся клубок неуместной ревности.
— Что? Да, весьма…
Я перестал пялиться на злосчастную подворотню и встретил взгляд дагэ в зеркале заднего вида.
— Аспирантка профессора Барбо, Мелани Венсан. Неофициально также является секретарем ячейки, в которую входят Барбо и товарищ Шоу. Поехали, чего стоим?
Я тронул машину. Мин Лоу откинулся на сидение и продолжил:
— Основная группа, считай, четверо. Профессор Барбо, госпожа Шоу, Джордан Стоун и Камиль Ларуш. Ячейка сработавшаяся, несколько лет вместе, работу ведут по двум направлениям: Великобритания, здесь ответственность лежит на товарище Стоуне, и Китай, который курирует госпожа Шоу. Занимаются в основном политической пропагандой и формированием новых групп для работы на местах. Пока понятно?
Понятнее некуда.
— Наш хамелеон один из этих четверых. Вот только кто… — дагэ задумчиво протирал очки, рассматривая проплывающий за окном город. — Я бы поставил на Ларуша. Хочу, чтобы ты к нему присмотрелся, А-Чэн. Чем занят, куда ходит, с кем ведет беседы… собери мне на него досье. Если появится хоть малейшая вероятность того, что он сотрудничает с Гоминьданом…
— Будем устранять, — закончил я за него, выворачивая руль на перекрестке.
***
Если бы я начал вспоминать, то понял бы, что дагэ никогда не приходил в мою спальню сам, у нас так было не принято. Я стучался к нему, и он впускал меня на ночь, а под утро я осторожно уходил к себе в комнату, понимая, что непоседливый младший брат может заявиться и в пять утра.
Уже полгода мы были любовниками и узнавали друг друга с каждой проведенной ночью. В науке любви не могло быть учителя лучше, чем старший брат. В постели он был такой же, как и в жизни: предпочитал вести, держа в руках все нити, контролировать, провоцировать, играть. А я все больше открывал себя.
— Ты напряжен, — обычно он всегда тщательно готовил меня, но сегодня превзошел сам себя. Уже полчаса я задыхался под его ласками, цепляясь за изголовье кровати. — Теперь готов, повернись.
Он заставил меня лечь на живот, и я застонал от сладкого ожидания, а дальше было давление, и что-то показалось мне странным, не таким как всегда... пока я вдруг не осознал, что это не он, не он! Не его пальцы, не его... но тогда что это?
Я крутанул головой, стараясь увидеть, что происходит у меня за спиной, но его руки цепко удержали меня, и неожиданно я ощутил сочный шлепок по ягодице.
— Разве я разрешал тебе двигаться?
Я окаменел от шока. Никогда старший брат не позволял себе со мной подобного, никто не позволял. Это было унизительно, непристойно, болезненно и… обжигающе сладко. Так сладко, что захотелось еще.
— Нет, дагэ.
— Ты мне доверяешь? — голос его сочился медом.
— Да, дагэ.
— Тогда стой спокойно.
И снова шлепок, от которого я затвердел еще больше, хотя казалось бы.... Я подчинился. Боги, неужели мне правда могло такое понравиться? Однако с ним нравилось.
Я услышал его мягкий смешок, когда он начал раскачивать свою игрушку, заставляющую меня отзываться стонами на малейшее нажатие. Он наблюдал за мной, за реакциями, будто находясь вне процесса, а я, распаленный желанием, двигался навстречу его рукам, умирая от творящегося бесстыдства.
Так он заставил меня дважды увидеть звезды, и только когда я упал на кровать без сил, мягкий, как воск, растомленный, мокрый, дрожащий от пережитого, он наконец взял меня сам. И я снова был счастлив.
***
Камиль Ларуш служил в газете «L’Humanité», которая прямо сейчас играла немалую роль в формировании антивоенного движения, разворачивающегося во Франции, и была одним из главных органов французской компартии. Кроме того, он активно участвовал в жизни Народного фронта, что также набирал обороты на политической арене.
Когда паук плетет паутину, то сначала формирует нить, а потом ждет нужной погоды, чтобы ветер — достаточно будет и легкого ветерка — помог ему перекинуть нить на другое дерево. Тогда он продолжает свой труд. Так и я ждал удачных обстоятельств, посвятив все свое время слежке за Камилем Ларушем.
Холостяк, он жил в одиночестве, часто приглашая гостей, поэтому я снял квартиру напротив его берлоги и на время почти переселился туда. Я составил расписание объекта, знал, когда он забирает белье из химчистки, где предпочитает обедать, какие улицы выбирает, когда идет на службу. Знал, с кем он спит, с кем дружит и что каждую вторую пятницу месяца он навещает престарелую мать в Сен-Клу.
Пока шла работа, слежка за Ларушем съедала почти все мое время, я редко бывал дома, поэтому не сразу заметил, что старший брат также стал бывать дома гораздо реже.
Открылось это для меня в конце декабря, когда я вернулся домой спустя почти неделю отсутствия — господин Ларуш ездил на воды в Бордо, и мы с Мин Лоу опасались, что у него там назначена негласная встреча.
Зайдя в квартиру в шесть утра, уставший, прямо с поезда, мечтающий только принять душ и залечь спать на сутки, я застал дома отвратительный вертеп. В нашей уютной квартире было накурено так, что можно было не только повесить топор, но и повеситься на этом топоре самому. На столе в гостиной стояли неубранные бутылки и бокалы, намекая на то, что выпито здесь вчера было изрядно. Под столом валялась разбитая ваза и свежие цветы, вероятно, снесли и поленились убрать, а еще, почему-то, мандариновые шкурки. Сиротливо подсыхали на тарелках остатки еды. На диване вповалку спали двое или трое (не разобрать в полумраке) незнакомых молодых людей. Серпантин на люстре. Забытая в углу гитара. Кто-то недурно погудел здесь на досуге.
— Какого…
Не старший брат же здесь устроил это безобразие? Я задумчиво стянул с подлокотника кресла оставленный кем-то женский чулок.
Из комнаты Мин Тая показался кончик его виноватого носа.
— Брат А-Чээээн… — да, видно, что диди не ждал меня увидеть здесь примерно так же, как я не ждал увидеть черный шелковый чулок, и сейчас судорожно обдумывал, чем бы меня задобрить.
— Какого черта здесь произошло, Мин Тай?! — злобно спросил я шепотом. Не будить же сейчас незваных гостей. И шагнул в комнату младшего брата. Ох, зря я это сделал: на подушках покоилась и мирно посапывала растрепанная женская головка.
Я вытащил братца в коридор почти за шиворот.
— Что происходит? Где дагэ?!
— Ну не сердись, Чэн-гэ, старшего брата нет уже третий день, и я просто пригласил пару приятелей отметить экзамены! Мы не хотели идти в бар, а у нас квартира пустует! Не злись, я не разрешал никому входить в ваши комнаты, и мы ничего не разбили! Просто посидели немного, а ночью расходиться было уже поздно… я сейчас все уберу и всех выгоню, только не говори старшему брату! Хорошо, Чэн-гэ? Я тебя очень прошу, пожалуйста!.. — он едва не вилял хвостом.
Третий день, значит. Ну и ну. Мин Тай точно не врал, он бы не осмелился устроить подобное, если бы подозревал, что дагэ может вернуться.
Я оглядел остатки пиршества и свирепо намотал Мин Таю чулок на шею, на манер шарфа модника.
— Даю тебе час. Если через час я выйду из ванной и увижу хоть малейший след твоей свинской пьянки, клянусь, тут же позвоню Мин Лоу в университет. Ты понял меня?
— Я понял, — Мин Тай пулей улетел в гостиную и принялся расталкивать еще не до конца протрезвевших гостей. Я заперся в ванной, включил воду и присел на краешек.
И где же ты пропадаешь третьи сутки, старший брат?
***
Дагэ объявился под вечер, когда квартира уже была приведена в более-менее пристойный вид, а Мин Тай, напуганный до ужаса, что я сдам его приключения старшему брату, умчался по своим важным делам.
Он был в прекрасном расположении духа, судя по тому, что насвистывал, заходя в квартиру. Я только закончил составлять рапорт о поездке Ларуша и выглянул в коридор.
— Голоден? Хорошо, что приехал. Ужин на столе.
Сегодня предполагался классический буйабес. Мы славно поужинали, несмотря на то, что мое настроение трудно было назвать радужным, я исподволь наблюдал за старшим братом, страшась найти симптомы надвигающейся беды.
После ужина Мин Лоу снял пиджак, а я принес из кабинета сигары, приятно было выкурить по одной у камина. Что-то привлекло мое внимание, какое-то пятнышко на его воротнике, и я, не успев себя затормозить, наклонился, касаясь пальцем алого мазка. Помада.
Ком застыл в горле, но я взял себя в руки:
— Ты испачкал рубашку, сними, постираю. Жалко, если испортится. Хорошая вещь.
Я не хотел верить. Боялся. Будто зачерпнул воды и смотрел, как она уходит сквозь пальцы.
***
Хоть раз в жизни с этим сталкивается каждый человек на планете: уже внутренне зная о какой-то истине, которая ему не по душе, он продолжает с упорством, достойным лучшего применения, игнорировать ее. До последнего оттягивает столько, сколько может, отрицает очевидные факты, избегает их. Мне кажется, это происходит по разным причинам, но одна из них в том, что, приняв правду без прикрас — такой, какая она есть, с ней придется как-то жить и что-то делать. Действовать, исходя из новых данных. И это крайне неудобно для тех, кто хочет оставить все как есть.
Но, рано или поздно, кончается все, и ты с разгона врезаешься в реальность, как в фонарный столб. Так завершились и мои попытки спрятать голову в песок.
В конце декабря Мин Тай заявил, что нам нужна елка, мол, если уж мы живем во Франции, следует уважить традиции страны и отметить христианское рождество. Нам с дагэ идея показалась забавной, и я отправился добывать елку. Не думал, что это займет у меня полдня. Возвращаясь поздним вечером, встряв в пробку из-за аварии на улице Суфло, рядом с кинотеатром Cinéma du Panthéon, я случайно увидел их. Сначала взгляд зацепился за высокую фигуру мужчины, «похожего на дагэ», а потом за хрупкую девушку рядом.
Атмосферу романтичнее трудно было бы придумать: легкий декабрьский снежок, неоновые огни старой парижской улицы, и высокий мужчина целует хрупкую блондинку, нежно поддерживая ее за талию. Просто идеальная афиша для рождественского фильма о любви. Я вцепился в руль, чтобы удержать себя от глупости — выскочить на дорогу и заорать — и выжал газ.
***
Он привел ее в дом уже на другой день, когда мы с Мин Таем готовили импровизированный «рождественско-китайско-французский ужин» и накрывали на стол, перекидываясь шутками, не украсить ли нашу елку красными конвертами, если уж других украшений никто не купил.
— Мин Тай, А-Чэн, познакомьтесь с мадемуазель Венсан, — дагэ ввел ее в гостиную так просто, будто ничего необычного в этом не было. Будто он каждый вечер приводил в дом женщин, заботливо придерживая их за локоть. — Она отужинает с нами.
— Какая честь, — младший, конечно, расцвел во всей красе своего шарма, распустил хвост, постаравшись очаровать спутницу брата, а я был занят тем, чтобы мой оскал хоть немного напоминал улыбку.
Отменный вышел ужин. Неторопливые застольные беседы, игристое вино, приятная музыка. Госпожа Венсан расхваливала нашу нехитрую кулинарию, с интересом пробуя новые блюда, а старший брат невзначай касался ее руки. Я же ловил каждый их взгляд, посланный друг другу, и умирал от ревности. Понадобилась вся выдержка, что я приобрел за годы полевой работы, чтобы не выдать свою ярость. Только вот руки немного тряслись.
— Чэн-гэ, а что будет на десерт? — спросил неугомонный Мин Тай.
— Я заказал пирожные в Pâtisserie Stohrer. Помоги мне убрать со стола, и я приготовлю кофе.
Старший брат продолжал обхаживать гостью.
— Ну как же вы могли не встретить раньше эту мелодию, Мелани? — слышал я с кухни, убирая посуду, их затянувшийся диалог двух меломанов. — Прощание с родиной… Не могу поверить, чтобы вы не слышали. Прекрасная мелодия, вся пронизана бесконечной любовью и тоской. Я бы назвал ее гимном эмигрантов, этот полонез Огинского. У меня есть пластинка в кабинете, давайте после ужина я вам поставлю.
— Ничего себе! — Мин Тай, вытиравший тарелки, толкнул меня локтем в бок. — Ну старший брат дает, а? Как ты думаешь, это у него серьезно?
Думаю, что достаточно серьезно, если он ввел барышню в дом и представил семье. Мин Лоу никогда бы так не сделал, будь происходящее обычной интрижкой. В моей руке хрустнула тонкая ножка фужера, и в раковину закапала кровь.
— Брат А-Чэн, с тобой все в порядке? — подскочил с салфеткой Мин Тай.
— А? Все в порядке, диди, просто порезался, не пугайся, — я быстро замотал ладонь. — Прошу, отнеси в гостиную пирожные и кофе, я пока здесь уберу.
Он вернулся растерянный через пару минут.
— Там никого нет, Чэн-гэ.
Я выглянул в коридор. Дверь в комнату старшего брата была надежно прикрыта. Из под нее доносились переливы ненавистного мне полонеза Огинского.
Мин Тай, сославшись на то, что его сегодня ждут еще на трех вечеринках, умчался на всех парусах в парижскую ночь, я же педантично сервировал кофейный столик: чайник, две чашки, пирожные, молочник, кусковой сахар и щипцы для него, десертные вилочки, салфетки, кипяток… Все, что могло понадобиться. Из комнаты брата продолжала литься музыка.
Закончив накрывать на стол, я тихо собрался и вышел из квартиры. Оставаться в ней без риска сойти с ума было совершенно невозможно.
***
В семье меня порой дразнили упрямым буйволом. Считалось, что я крайне редко иду на какой бы то ни было конфликт с семьей, в отличии от скандалиста Мин Тая, оставаясь спокойным, почти пассивным, с готовностью уступая в любой спорной ситуации. Однако, порой случалось нечто, что напрочь лишало меня привычного благоразумия, тогда я упирался рогами в своей решимости так, что сдвинуть меня не могли ни крики старшей сестры, ни увещевания дагэ. Что уж говорить о всех прочих людях, которые не стоили и мизинца этих двоих.
Впервые подобное проявилось, когда мне только исполнилось четырнадцать лет и старшая сестра загорелась идеей отправить меня на лето учиться в закрытый пансионат для мальчиков в Швейцарии. Мол, свежий горный воздух благотворно скажется на подрастающем юноше.
Она не учла одного: у меня уже были планы — старший брат во время каникул пообещал поехать вместе на месяц в Сучжоу, половить рыбу и поучить меня водить машину. В какое сравнение это могло идти с какой-то Швейцарией?! Я заупрямился. Нет, я не спорил, не кричал, просто, выслушав в течении часа щебет старшей сестры, которая весь обед расписывала прелести жизни в далеком пансионе, я посмотрел на старшего брата и коротко сказал: «Не поеду».
И все.
Сначала мне не поверили, и, как выяснилось, зря. Не помогли ни ссоры, ни угрозы, ни скандалы. Даже порка, когда старшая сестра единственный раз в жизни применила со мной кнут «за непочтительность», ведь обычно весь ее пыл доставался Мин Лоу. Ничего не помогло, я как в стену уперся — упрямо мотал головой и говорил «Не поеду», и прекрасно знал, что даже если меня засунут в машину и отправят в аэропорт, то сбегу по дороге. Мне было немного стыдно за свое упрямство, но поделать с ним я ничего не мог. Не поеду. Старший брат понял это раньше, чем сестра. В один из вечеров они долго беседовали в гостиной, после чего натиск на меня прекратился.
Через месяц, во время того, как я впервые вел машину под чутким руководством брата, я понял, что ни о чем не жалею.
Позже, та же история повторилась несколько лет спустя, когда я вернулся из Ленинграда в Шанхай. За завтраком сестра сообщила, что к вечеру к ней в гости приедет тетушка Гуй, и поинтересовалась, не захочу ли я с ней увидеться. Мое отношение к приемной матери всегда расстраивало старшую сестру, для которой семья была наивысшей ценностью. Она не могла его понять.
— Дорогой… — она ласково гладила меня по руке. — Просто дай ей тебя увидеть, прошу. Мы говорили с ней по телефону, она очень беспокоится о тебе. Тетушка Гуй очень скучает. Поверь мне, она сильно изменилась, просто дай ей шанс показать тебе это.
Я смотрел на тонкие пальцы сестры, лежащие на моем запястье, и упрямо молчал.
— А-Чэн, — вмешался старший брат, — тебе ничего не стоит выпить чай с сестрой и тетей Гуй. Всего лишь час твоего времени. В конце концов, может быть, и тебе это будет полезно.
«Ну как ты не понимаешь!»
— Нет. Я не хочу ее видеть, — это все что я сказал, прежде чем вышел из-за стола.
После обеда я скрылся в своей комнате и не выходил оттуда до позднего вечера, чтобы случайно не столкнуться с приемной матерью в коридорах. Однако, проклиная себя за несдержанность, я все равно отследил рикшу, который привез и увез ее. Наблюдая из-за надежного убежища плотных занавесок за женщиной, которая издевалась надо мной в детстве, я ненавидел себя за то, что все равно не мог отвести от нее взгляд.
Но не вышел.
Были вещи, в которых я был непреклонен. Дагэ смеялся, называя это «нашим семейным упрямством, которое у А-Чэна приобретает редкую, гипертрофированную форму».
***
Так было и теперь.
Шанс поговорить выдался два дня спустя, когда Мин Тай умчался на каникулы в Вену за новым любовным приключением. У меня, наконец, выдалось время ответить на письма, чем я не преминул воспользоваться. Дагэ вошел в мою спальню впервые с тех самых пор, как мы стали любовниками. Присев на край стола, с любопытством взглянул на выводимые мною строки. Русский он знал плохо, в отличие от множества других языков.
— Ты знаешь, что изначально алфавит, который создали Кирилл и Мефодий предполагали 43 знака. Это не идет в сравнение с латиницей, которая использовала 26.
Блистаешь, старший брат.
— Мне нравится русский язык, — пожал я плечами. — У них красивые стихи.
— Прочтешь что-нибудь?
Что я могу прочесть тебе, чтобы ты это понял? Я отложил перо в чернильницу и, откинувшись на кресло, продекламировал на русском:
— Расстались мы; но твой портрет
Я на груди моей храню:
Как бледный призрак лучших лет,
Он душу радует мою.
И новым преданный страстям,
Я разлюбить его не мог:
Так храм оставленный – всё храм,
Кумир поверженный – всё бог!
— Что это значит? — спросил он, улыбаясь.
— Непереводимая игра слов, что-то вроде того, что любовь, какой бы она ни была, если уж пришла в твою жизнь, будет с тобой до смертного предела, — засмеялся я, и тут он потянулся ко мне, так что я чуть не упал, отпрянув вместе со стулом. — Серьезно, старший брат?!
— А-Чэн?
Я вскочил, едва не уронив кресло.
— Не вздумай, — и сказал нарочито грубо: — Пока ты трахаешь свою kurva, я с тобой не лягу.
— Kurva, что это? Это по-русски? — выгнул он бровь.
— По-польски. Шлюха.
— А-Чэн… — старший брат морщится, он не любит ругательств. — Какая гадость…
— Извини, ты меня вынудил.
Я сжимаю кулаки. Если он сейчас скажет что-нибудь, то я его ударю. Он говорит, и от голоса его веет холодом, куда уж там незаклеенным окнам моей спальни.
— Никто тебя не принуждал. Ни к чему. Никогда.
Я бью бездумно, наотмашь и даже удивлен, что мой удар достигает цели. Уж никогда не было у меня заблуждений, что в искусстве бак-мэй я превосхожу старшего брата. Это не бадминтон. Думаю, он просто разрешает мне нанести этот удар прежде, чем завязывается самая безобразная драка в моей жизни.
Мы приходим в себя через пару минут, на разных концах комнаты, когда я сплевываю кровь, а дагэ прижимает ладонь к рассеченному виску.
«Это кровь? Надо принести лед…» — я хватаюсь за эту мысль, как за соломинку — забота о старшем брате все еще в приоритете; что-то в рассыпавшемся мире осталось неизменным — и тихо сползаю по стенке.
— Ну что ж… — старший брат садится на край постели. — Значит, так все и закончится?
Не переживай об этом, я сниму с тебя груз обязательств.
— Ничего и не начиналось. У нас общая служба. Дело, семья, дом. Остальное лишнее. Прости, старший брат, я виноват перед тобой. Доставил тебе… беспокойство. Слишком многого хотел. У нас впереди много работы, следует думать о ней.
Взгляд его нечитаем.
«Прошу, скажи, что я не прав. Скажи, что я идиот, что мы сейчас пойдем в спальню и снова будем счастливы. Скажи, что все не ушло безвозвратно, что эта женщина ничего не значит, хоть слово скажи, и я пойду за тобой в любой бой. Закрою тебя собой. Ну зачем ты смотришь на меня так, будто видишь впервые. Скажи мне...»
Он не говорит ничего. Просто кивает и уходит.
Мне остается только собирать разлетевшиеся по комнате бумаги. Я бы, наверное, заплакал, если бы умел. Но, кажется, я не умел.
***
Париж, январь, 1936 год .
Давным-давно мне посчастливилось наблюдать своими глазами начало большого ледохода на реке Неве. Весной, когда вода уже начала выступать из-под ледяного покрова, мы с Таней отправились гулять по набережной. Внезапно раздался сильный треск, я даже присел, мне показалось, что это звук выстрелов, но ничего подобного — это трескался лед. Лед трескался единовременно в разных местах, и вскоре образовались льдины, которые медленно, неостановимо двинулись по реке, освобождая ее. Это было пугающее и величественное зрелище — могучая сила природы. Страшно было даже подумать оказаться там, в этой мельнице льда.
Госпожа Венсан входила в нашу жизнь с той же пробивной и неодолимой силой. Теперь они не думали скрываться — она стала запросто приходить в наш дом.
Я был в ярости, но у меня еще оставался негласный возможный союзник — старшая сестра.
В один из вечеров я заперся у себя в комнате с бутылкой виски и принялся писать письмо. На обдумывание того, что я хочу написать и на само бумагомарательство ушла пара часов. Я тщательно и подробно описал ей новое увлечение старшего брата — начиная от цвета волос, заканчивая их совместными чаепитиями на кафедре. Не забыл отметить, что госпожа Венсан уже бывала в нашей холостяцкой квартире и была представлена мне и Мин Таю. Упомянул, что конец этого вечера я не застал, ибо у меня были дела, а дагэ предпочел запереться со своей гостьей в кабинете. Сообщил, что нынче дама наш регулярный гость за ужинами.
Написано все было легко и невинно, но между строк шло предупреждение — пахнет скандалом, дорогая сестра. Еще немного, и Мин Лоу привезет барышню в Шанхай, в качестве будущей госпожи Мин.
Закончив, я перечитал письмо несколько раз. Закурил, поигрывая металлической зажигалкой (подарок дагэ на европейский Новый год), и бездумно поднес огонек к краю одной из исписанных страниц. Вспыхнуло пламя, и я, ругаясь, еле успел сунуть листы в чугунную пепельницу. И что на меня нашло? Как я мог подумать о том, чтобы так по-скотски поступить по отношению к Мин Лоу? Что бы он там ни решил касательно госпожи Венсан, что бы ни предпринял, я всегда должен был оставаться на его стороне. Как брат, как соратник и лучший друг.
То, что я чуть не сделал, можно было бы назвать одним словом — предательство. Я никогда не смог бы уважать себя, если бы отправил по назначению эти злополучные листки. Хотел ли я, чтобы сестра узнала об адюльтерах брата? О да… Ненавидел себя за это, но хотел. Но от меня она об этом не узнает совершенно точно. Свою сумасшедшую ревность мне требовалось научиться держать в узде.
Мои терзания были совершенно напрасны, помощь пришла откуда не ждали и довольно быстро, буквально, через пару дней. Вечером, вернувшись с занятий, я услышал, как Мин Тай разговаривает с кем-то по телефону из кабинета старшего брата.
— Да? С ума можно сойти… ну ты передавай ему привет тогда!.. А? Дагэ? Он в порядке, да! Не болеет, нет. Ха, не поверишь, старший брат нашел себе тут француженку! Что? Женщина, говорю я! Женщина!! Ох, сестра, ничего не слышно! Нет, довольно красивая. А? Да, вроде работают вместе… Вот прямо сейчас с ней гулять ушел. Сестра, не поверишь, каждый вечер теперь то он вне дома пропадает, то она с нами ужинает, так что стоит нам ждать помолвки, не иначе…
Я похолодел. В два счета, не успев даже повесить плащ, я оказался в кабинете, быстро нажимая рычажок отбоя на телефоне, и рявкнув на младшего:
— Сдурел?! Кто разрешал тебе сплетничать о старшем брате?!
Мин Тай обиженно округлил брови.
— А что такого то? Разве это тайна от сестры? Вы бы хоть предупредили…
Предупредить тебя, ага. Обо всем не напредупреждаешься. Я заскрипел зубами.
— Как считаешь, старшая сестра уже заказывает билет на самолет?! Или забыл, что было в прошлый раз, когда дагэ завел себе неугодную женщину?!
— Ой… я не подумал.
Несносный ребенок!
Мы решили не говорить старшему брату об этом звонке, по русскому поверью «авось пронесет».
***
Между тем в январе мы с Мин Лоу решили, что мое наблюдение временно переключается с Ларуша на Джордана Стоуна. Слежка за Ларушем ничего не дала, он не встречался ни с кем подозрительным, кроме членов группы: Шоу, Стоун, Венсан, Барбо… Но Шоу и Барбо взял на себя старший брат, мне же остался англичанин.
Новый объект был интереснее хотя бы потому, что, в отличие от прежнего, был склонен к порокам.
Впрочем, я понял это не сразу.
— Ты слышал про ночной клуб «Леди Годива»?
Мы сидели с дагэ в его кабинете, и я просматривал тонкую папку имеющегося досье.
— Нет… что за дурацкое английское название в нетерпимой всему чуждому Франции?
— Английский клуб… — пожал я плечами. — Закрытое заведение. Так бывает даже в консервативной Франции, дагэ. Стоун там регулярный гость, надо бы понять, как туда попасть.
Смешно, но пока мы ломали головы, как бы это осуществить, на помощь пришла золотая молодежь из окружения Мин Тая, та самая, с которой я успел познакомиться во время выпроваживания незванных гостей из квартиры. Хватило телефонной книжки Мин Тая и одного звонка, чтобы мсье Тома, человек, заблевавший нам пол в ванной, дал нужные рекомендации. Я обзавелся клубным билетом, уже представляя, что за заведение предстанет перед моими глазами. И, надо сказать, не ошибся.
Это был клуб из тех, что называются «мужскими», но туда приходили отнюдь не за продажными женщинами. Богатые мужчины Парижа и иностранцы посещали клуб с целью знакомства с другими одинокими мужчинами. Предположительно, можно было и снять шлюху, но я не вдавался в подробности.
Клуб был роскошен настолько, насколько это вообще было возможно. Продумано в нем было все до мелочей: от молчаливого распорядителя, который забирал пальто на входе, до вежливых барменов за стойками, предугадывающих любое твое желание. От позолоченных дверных ручек до удобных кожаных кресел.
На сцене плясали обряженные в женские одежды юноши, я заказал себе водку с мартини и с интересом наблюдал за выступлением. Такого мне еще не приходилось видеть. Костюмы артистов были богаты, но турнюры смотрелись на юношеских телах настолько неуместно, что я вообще не мог понять, как это могло кого-то привлечь, пока мой взгляд не упал на мужчин, чьи столики стояли вплотную к сцене. Вот уж кто действительно был поглощен представлением, причем один имел такой цвет лица, что я бы на месте официантов взволновался, не хватит ли его апоплексический удар.
Я присел за столик, стараясь высмотреть в полумраке знакомые мне по фотографиям черты лица, и в этот момент произошел один из самых позорных провалов в моей карьере соглядатая: объект вышел на меня раньше, чем я на него.
Джордан Стоун сам подошел к моему столику, дружелюбно улыбаясь.
— Добрый вечер, разрешите присесть. Вижу, вы здесь новичок. Так неуверенно оглядываетесь. Рассказать вам, что здесь и как принято?
Дагэ меня убьет.
— Пожалуйста, — как мог дружелюбно улыбнулся я, указывая на соседнее кресло. — Присаживайтесь. Вы совершенно правы, я впервые в этом месте и не знаю, по каким правилам здесь играют.
— У вас прекрасный французский для японца.
— Я китаец.
— Ох, прошу меня простить, не очень разбираюсь в особенностях физиогномики. Мне очень неловко… но вы, наверное, тоже не сможете понять, к какой нации я отношусь.
Какой милый разговор с оттенком ксенофобии.
— Вы англичанин, — выдал я прежде, чем успел прикусить язык. «Ты идиот, А-Чэн, просто натуральный идиот. Как можно так проколоться?!»
— Поразительно, что вы догадались! Меня выдал акцент? Ну что ж, тогда я и вовсе виноват перед вами. Позвольте загладить свою вину и заказать вам выпивку… Кстати, меня зовут Джордан. Джордан Стоун.
Вот и гадай теперь, он действительно не понял моей ошибки или просто сделал вид, что не понял. Я хорошо изучил его на фотографиях: бледное худощавое лицо с большими, близко посаженными глазами, высокий лоб, острый подбородок, черные волосы, гладко зачесанные назад — все это выдавало большую примесь шотландской крови, но то, что он англичанин, я, конечно, знал из прочитанного доклада, а уж никак не понял из несуществующего акцента. Он внимательно смотрел на меня, и молчать дальше было бы просто невежливо:
— Меня… — это все из-за чертового клуба. — Мое имя Джиан Ку.
«Представиться именем шанхайской шлюхи? Серьезно, А-Чэн?!!»
Прошло полчаса ни к чему не обязывающей застольной беседы и пара выпитых коктейлей, прежде чем я понял, что объект меня «клеит». Прав был Мин Тай, когда говорил, что в некоторых вопросах я удивительно заморожен.
Из клуба мы ушли спустя еще пару часов, условившись о новой встрече. Грех было не воспользоваться случаем узнать его получше, внедрившись на его территорию, если уж я так позорно засветился.
***
— Чем ты думал вообще?! Как такое могло произойти?! Как новичок, честное слово! Будто вчера из военной школы!!
Ожидаемо и справедливо, старший брат был в ярости. Я рассматривал трещины на паркете.
— Моя вина, но дагэ…
— Не ожидал от тебя, А-Чэн! Такой провал, такая промашка! И это в тот момент, когда начались хоть какие-то подвижки, а ты, возможно, все дело испортил! — он кивает на конверт на столе.
Молчу, потому что оправданий у меня нет. Это действительно полный провал, при том что работаю я не первый год. Дагэ постепенно успокаивается, он вообще склонен не рефлексировать проблемы, а решать их.
— Ладно, и что ты сделал?
— А что я мог сделать, старший брат? Познакомился с ним. Представился… не своим именем. Договорился о новой встрече.
— Собираешься пойти?
— Безусловно.
Дагэ фыркает, и я не могу понять, он все еще раздражен моим промахом или тем, что я собираюсь снова встретиться с объектом. Он берет со стола конверт и протягивает мне.
— Нам удалось выяснить позывной нашего хамелеона. Только взгляни…
У меня в руке бумага с единственным словом: «Каракурт».
— Он явно из нашего поколения, — хмыкаю я. — Поразительное сходство мышления или бедность фантазии — называй как хочешь.
Пытаюсь применить эту кличку к обаятельному британцу и понимаю — подходит. Смертельно ядовитый паук, плетущий тонкую сеть.
***
Париж, февраль, 1936 год .
Отношения между мной и дагэ в последние недели как натянутая струна — одно неверное движение, и в воздухе стоит злой перезвон, и непонятно, как до сих пор не лопнула. Это касается всего, кроме работы.
Мое дурное настроение я легко могу объяснить, но он-то чем недоволен? Даже младший братец почувствовал, что с нами что-то не так.
— Чэн-гэ, — Мин Тай заходит ко мне на кухню, когда я шинкую овощи. — Хочу поговорить с тобой.
— Опять решил сменить специализацию? Ох, Мин Тай, допрыгаешься…
— Что? Да нет, конечно. Я хотел поговорить про дагэ, — он садится на стул и немедленно начинает раскачиваться. Ну что за ужасная привычка?
— Говори про дагэ, — обреченно киваю я, понимая, что от разговора не уйти.
— Вы поссорились?
— Нет, — морковь требует полной сосредоточенности. — С чего ты взял?
— Ты перестал рисовать.
И когда ты успел стать таким наблюдательным? Я и правда забросил кисти и не прикасался к ним уже месяц. Нет настроения.
— Это ничего не значит. Может, у меня просто нет вдохновения, м? Как известно, творить без вдохновения никто не может.
— Глупости. Ты не раз цитировал своего обожаемого Пикассо, что настоящее вдохновение приходит только во время работы. Но дело даже не в этом… — пользуясь отсутствием дома старшего брата, Мин Тай достает сигарету и закуривает. Я приоткрываю форточку.
— Дело не в этом, — повторяет задумчиво Мин Тай. — Просто я вижу, что вы перестали разговаривать.
И это тоже правда. Мы действительно почти перестали разговаривать. Мы беседовали только о работе или, очень коротко, о бытовых делах.
«Передай мне хлеб, пожалуйста».
«Не забудь завтра забрать костюмы из химчистки».
«Прикрой окно, дует».
«Положи книги на тумбочку, я завезу в библиотеку».
«Доброе утро».
«Спокойной ночи».
Да уж, не идет ни в какое сравнение с нашими жаркими дискуссиями месячной давности, когда мы могли и после ужина часами продолжать спорить о прочитанной книге или понравившемся фильме. Играть в шахматы. Слушать музыку. Читать.
Теперь за ужином мы все больше слушаем Мин Тая, а не говорим сами. А после расползаемся по своим комнатам. Конечно, диди не мог не заметить это рано или поздно. Бедняга. Но как это объяснить?
Я отодвинул морковь и принялся за баклажаны.
— Не стоит волноваться, Мин Тай, это временное явление. Просто у дагэ сложности на работе, и он сейчас немного не в духе, но скоро все наладится, вот увидишь.
Смотрит на меня, и вижу — не верит. Ну что ж поделать, милый, придется тебе проглотить эту ложь, другого объяснения у меня для тебя нет.
— Передай батат.
***
А с этим Джорданом Стоуном довольно интересно. Он умеет рассказывать так увлекательно, что собеседник невольно начинает сопереживать его приключениям. А приключений у него было предостаточно: господин Стоун путешественник со стажем. Он журналист на вольных хлебах, пишет для нескольких газет. В том числе и для той, в которой работает Ларуш. Теперь ясна их связка и знакомство.
Он обаятелен, уверен в себе, и — редкое качество — всегда уместен. Не проходит месяца с начала наших встреч, как я чувствую, что увлекся и увлекся всерьез. Никто и никогда не делал мне подобных комплиментов.
— Ты осознаешь, насколько ты красив?
— Что?
Наверное мои глаза сейчас размером с две монеты, потому что мой спутник смеется и просит «потушить фары». Мы сидим в кофейне на Place des Vosges, и я поедаю мороженое, слушая о поездке Джордана в Африку. Тем неожиданнее подобное заявление.
— Нет, — я качаю головой. — Знаешь, как-то это осознание меня не посещало. Много других посещало, а вот конкретно это — нет.
— Очень зря. У тебя потрясающие глаза. И губы. И еще руки, ох, эти пальцы…
— Перестань, это смущает.
Джордан смеется. Он не скрывает свою принадлежность к партии, много шутит о политике, о Народном фронте, но меня не агитирует. Кому нужен ненадежный китаец Джиан Ку? Но он много треплется, а я хорошо запоминаю. Только вот когда он начинает эти свои заигрывания, мне становится жарко.
Разговор о постели состоялся у нас при второй встрече, когда я ясно дал понять ему, что не заинтересован. Он вообще предпочитал рубить с плеча.
— Я тебя хочу, — сказал Стоун. — Готов ждать, но не бесконечно. Если ты пока не готов — это ничего. Я умею добиваться поставленной цели.
Прошел месяц и, надо отдать ему должное, он правда умел. Во всяком случае, я уже не раз задумывался о том, что, чтобы пробраться к ящикам и секретерам, мне неплохо было бы оказаться в его квартире. И думал об этом без отвращения, даже с интересом. Почему бы и нет?
Но впервые оказаться у него дома мне пришлось совсем по другой причине. А именно: из-за драки.
В тот вечер мы вышли из кино и решили немного прогуляться, чтобы обсудить просмотренный фильм. Давали «Саботаж» Альфреда Хичкока, ленту из входивших в моду шпионских хроник. Мне картина показалась довольно посредственной, уж во всяком случае, не шла ни в какое сравнение с «Человеком, который слишком много знал», что вышел двумя годами ранее. Стоун со мной не согласился.
— Как ты можешь так говорить, — кипятился Джордан. — А накал какой, а? Сцена, в которой мальчик несет через весь город бомбу в картонной коробке, не подозревая, что у него в руках? А городские часы то тут, то там по ходу его следования отсчитывают роковые минуты до взрыва? Нет, Джиан, что ни говори, а такие минуты напряжения можно пережить только при просмотре картины настоящего мастера!
Мы свернули на пустую улочку, подальше от автомобильных гудков, и заметили девушку, которую тащили в подворотню трое мужчин, причем один из них затыкал ей рот. Девушка пыталась брыкаться и мычала. Ну что ж, насильники существовали и в просвещенной Европе. Мой спутник прибавил шаг, и я вместе с ним.
— Эй! Вы что это делаете?!
Нашел время вступать в беседу там, где и без разговоров понятно, что надо сразу бить, и лучше не привлекая перед этим внимания. Подбегая, я почти успел вытащить пистолет, который был у меня в кармане пальто, когда вспомнил что у студента третьего курса Академии Искусств Джиана Ку никакого пистолета быть просто не может. Как потом объяснять Стоуну наличие у себя редкого самозарядного вальтера? В карты выиграл?
И вот здесь я упустил момент, пока бестолков боролся с карманом. Французские клошары оказались не промах и, пока я вырубал первого ребром ладони в висок, один из них успел махнуть ножом. Впрочем, тогда, в пылу драки, я этого не заметил. Не прошло и минуты, как наши поверженные противники лежали на земле, а спасенная девушка убегала вверх по улице.
— Никакой благодарности, — Стоун осторожно потрогал скулу, на которой наливался синяк.
— А ты ее ждал?
— Нет, конечно, я альтруист, несу добро бескорыстно. Но знаешь, как у нас говорят? Доброе слово и кошке приятно. Что это у тебя?
Только тут я заметил распоротый рукав плаща, который постепенно набухал от крови. Вот дьявол.
— В больницу, немедленно.
— Никаких больниц, — отрезал я. Документов на господина Джиана Ку у меня не было, а за поножовщину запросто могли заставить объясняться с врачом.
— Почему?
— Не хочу… разборок в академии. Туда непременно позвонят.
— Но у тебя кровь!
Да уж вижу. Уже и по запястью потекло, наверняка заливая часы.
— Так, ладно… — Стоун взял ситуацию под контроль. — Пойдем ко мне, я живу на соседней улице. Хоть посмотрим, насколько все серьезно, и там решим, нужен ли врач. Если поверхностно, то я и сам зашью.
— Ты и это умеешь?
— О, я ж тебе еще не рассказывал, как то раз в Чехословакии я познакомился с одним военным хирургом…
Добрались до нужного дома мы очень быстро.
Квартира меня поразила в самое сердце с порога, настолько ее будуарный вид не вязался со стильным британцем. Обои в розовый цветочек, миниатюрная винтажная мебель, кружевные занавесочки, засушенные цветы, по стенам картины с играющими котятами и щенками.
— Что, нравится? — засмеялся Стоун, глядя, как я с отвисшей челюстью осматриваю золотые часы с резвящимися сатирами. — Не пугайся так, это не мое хозяйство. Подруга оставила ключи и укатила на съемки, она актриса, сейчас снимается в новом фильме где-то на Лазурном побережье.
Дышать стало чуть легче.
Пальто и пиджак были безнадежно испорчены. Я попробовал закатать окровавленный рукав рубашки.
— Снимай давай, — Стоун искал в столе полевой хирургический набор, подаренный тем самым военным врачом. — Надо промыть.
Рана оказалась не ужасной, порез и порез, глубокий, неприятный, но не опасный.
— Перестань, на мне все заживает как на собаке.
— Нет-нет, уж извини, дезинфекция, несколько швов, перевязка, и можешь гулять. Ты ведь художник, руки — это важно, м? — для дезинфекции он немедленно использовал принесенный виски, я даже зашипел от неожиданности. — Кстати, отлично дерешься, не ожидал от тебя. Где научился?
— Я же китаец, — ну да, как будто это все объясняло. — В нашей культурной традиции душа и тело человека — это сопряженные явления. Нас с детства приучают заниматься единоборствами, считается, что совершенствуя тело, мы совершенствуем и дух.
— Что-то в этом, определенно, есть. Тело у тебя довольно… совершенное, — Стоун накладывал швы быстро и внимательно, почти профессионально. Я приложился к виски, используя его уже в качестве обезболивающего. Просто-таки универсальный продукт. — Ну вот и все, полюбуйся. Сейчас наложим повязку, и можешь одеваться.
Он одолжил мне свою рубашку, мою можно было смело отправлять в мусорку.
Мы засиделись за беседой и виски, часы успели отбить полночь, когда я сообразил, что пора бы собираться домой. Вот только домой не хотелось.
— Может быть, останешься?
Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что подразумевалось под этим «останешься», но вот что странно: я не почувствовал отвращение при мысли об этом, только волнение и… предвкушение? Да, я хотел его. Определенно, он был тем типажом, который меня привлекал: уверенный в своем деле и в себе, успешный, харизматичный, умный. С ним было спокойно даже при том, что я знал, что он наш потенциальный шпион. И я решился.
— Спальня в этом доме обставлена в том же безумном стиле, что и гостиная?
Он засмеялся:
— Пойдем, я проведу тебе экскурсию. Ты не поверишь — там есть настоящий альков.
На пороге комнаты я почувствовал руку у себя на талии.
Альков в спальне действительно был.
***
— Не сходится, дагэ.
Мы сидим в кабинете старшего брата уже третий час, к концу подходит второй кофейник.
— Почему ты так уверен?
— Каракурт передает данные в Гоминьдан, но не по известным нам каналам, вопрос: как? Через газету? Объявление в газете с шифром сейчас довольно распространенный метод, но ведь и среди коммунистов также. Рано или поздно его бы раскрыли, несмотря на длительность работы.
— У нас трое подозреваемых журналистов, А-Чэн. Трое. Шоу, но в ней я практически уверен. Ларуш и этот… Стоун, — брат едва заметно морщится. Ему не нравится Стоун.
Я мотаю головой:
— Мне все-таки кажется, что газета здесь ни при чем. Может быть, шифровки ходят письмами, но ни у Ларуша, ни у Стоуна я пока не обнаружил никаких подозрительных бумаг. Возможно также, что передача информации идет непосредственно при встречах. Но тогда встает другой вопрос: где встречается Каракурт с тем, кому передает данные?
Брат курит и долго молчит.
— Я смог увидеть материалы у Шоу, сейчас будет формироваться новая ячейка, которая должна будет в мае отправиться в советский район. Если мы не выясним, кто является Каракуртом и не устраним его до того, как группа соберется и выедет, считай, мы отправим в Китай еще несколько трупов наших товарищей, — он утомленно сжимает переносицу, я достаю таблетки и кладу перед ним.
— Заканчивай с кофе, заварю тебе чай.
Париж, март, 1936 год .
Я клюю носом, когда передо мной на стол ложится вырванный из блокнота лист.
«Je te baiserai dur toute la nuit ce soir». *
Серьезно?
Возмущенно кошусь на Стоуна. Ты притащил меня на скучнейшую лекцию, посвященную правам женщин в Англии, для того, чтобы подсовывать непристойности? В аудитории тишина, только слышно, как скрипят перья, и занудный голос лектора, доносящийся из-за кафедры, погружает аудиторию в сладкую полудрему.
Переворачиваю записку, чтобы не видеть похабной надписи, а на другой стороне: « Même si tu t'évanouis, ça ne te sauvera pas et ça ne m'arrêtera pas ». **
Чувствую, что кровь приливает к щекам, и пинаю его под столом, игнорируя сдерживаемый смех.
*Сегодня я буду трахать тебя всю ночь.
**Даже если ты вырубишься, то тебя это не спасет, а меня не остановит.
В том, что между нами происходит, очень мало любви, но много страсти. Во всяком случае, так кажется мне. Мы совершенно разные. Он всегда начинает наш забег неторопливо, в то время как я мчусь вперед на всех парусах, начиная стягивать одежду, едва оказавшись в прихожей. Он ложится сверху, и я ощущаю внутри сладкую тесноту, скрещиваю ноги на его талии, словно подгоняя.
— Быстрее же, ну...
Он игнорирует:
— Куда ты так торопишься?
Ему нравится любить меня медленно и подолгу, меняя позы, исследуя мои реакции, словно каждый раз изучает и открывает новые земли. И только когда мои стоны превращаются в крик, и я сам выгибаюсь ему навстречу, теряя себя от наслаждения, только тогда он в несколько сильных движений добивается тумана у меня перед глазами.
Он гораздо раскованнее, чем я, и предпочитает вести, незаметно увлекая меня в эту игру, порой предлагая или делая совершенно безумные, с моей точки зрения, вещи.
— Стыдно? — он смеется, сидя между моих ног, когда я высказываю то, что думаю, о его очередной идее. — Я не ослышался? Перед кем стыдно, Джиан? Передо мной? Перед собой? Или перед соседями? Так здесь соседка по лестничной клетке — старушка времен черепахи тортиллы с катарактой размером с кулак. Даже если бабушка весьма высоконравственная — в чем я лично сомневаюсь — она все равно тебя не услышит. А то, что знаем только мы двое, никому не повредит. Мораль становится довольно условной вещью, когда шторы в спальне задернуты. Есть то, что нравится тем, кто в этой спальне, а весь остальной мир должен засунуть свое ценное мнение знаешь куда?
Знаю. Сделай уже это со мной.
— У тебя были когда-нибудь мужчины?
Закашливаюсь от дыма. Светает.
— Прости, а с тобой я здесь чем занимаюсь?
— Я не об этом. Ты сам брал мужчину?
— Нет, — качаю головой. — Не довелось.
— Попробуй при случае. Мне кажется, тебе может понравиться.
— Вряд ли. До тебя я думал, что вообще не заведу себе любовника после...
Замолкаю. Он знает о том, что у меня в прошлом был мужчина. Думаю об этом, выпуская колечки дыма. Небо и земля, конечно.
— Наверное, я однолюб.
— Как говорит мой старый друг Камиль, «лучше уж полюбить один раз и безответно, чем не любить совсем». Или это он передрал откуда-то цитату? — чувствую его руку на бедре. — Зачем же тогда ты пришел в тот клуб, где мы впервые встретились?
— Не знаю, — я усмехаюсь. — Может быть, искал тебя?
— Звучит несколько чрезмерно слащаво, но мне все равно приятно.
Редкий момент, когда правда кому то приятна.
Утром Джордан оставляет квартиру в моем распоряжении, ему нужно в редакцию, а у меня «есть время поспать перед занятиями». На то, чтобы вскрыть его сейф, уходит не больше двадцати минут. Тщательно просматриваю все бумаги и письма. Ни-че-го.
***
— Давай попробуем сделать по другому, — дагэ грызет дужку очков, размышляя. Он часто так делает и говорит даже не со мной, а сам с собой. — Что если не ждать, когда Каракурт добудет и займется передачей информации? Что если попробовать его нужной нам информацией «накормить», чтобы у него не осталось другого выхода, кроме как доложить о ней и как можно быстрее? Спровоцируем его действовать и посмотрим, откуда подует ветер. Информацию дадим заведомо ложную, но важную… скажем, о составе новой сформированной группы. С каким делом и куда отправятся товарищи.
— Это вообще возможно?
— Почему нет? Мы с тобой, конечно, под глубоким прикрытием, но связь с центром у нас имеется. Информация должна побудить его действовать быстро, а мы, в свою очередь, должны будем его подловить. Готов к взлому чужого имущества?
— Всегда готов, дагэ.
— Тогда попробуем в начале апреля закинуть сеть. Будем надеяться, что наша рыба увидит приманку, а не крючок.
Он отвлекается от созерцания ночного Парижа за окном и так внимательно смотрит на меня, что под его взглядом становится неуютно.
— Все в порядке?
Знает ли старший брат о том, что у меня появился любовник? Безусловно. Думаю, еще с тех пор, как я месяц назад явился домой под утро в покоцанном плаще и в чужой рубашке. Комментирует ли он это как-нибудь? Отнюдь нет.
Но я чувствую — злится. Конфликтовать по этому поводу нельзя, глупо, ссора из-за такой чепухи недостойна двух взрослых мужчин. Поэтому мы молчим. Только вот некоторые темы обходим на цыпочках, с десятикратной осторожностью. Неужели дагэ решил нарушить это хрупкое молчание?
— Все прекрасно.
— Предателем может оказаться кто угодно из них. Ты должен быть готов стрелять быстро и на поражение. В любого.
Мне кажется, или он специально интонацией выделяет «в любого»?
— С этим не будет проблем, дагэ, — сухо отвечаю я. — Служба превыше всего.
Дискуссия заканчивается, так и не начавшись.
— Пусть будет так… — дагэ тушит сигарету и тут же тянется за следующей. — Тогда вкидывать будем следующее. Группа из шести товарищей выдвигается из Парижа не позднее 4 апреля, с тем чтобы 17-го встретиться в Синане и подготовить почву под волнения среди генералов Гоминьдана. Там и без того неспокойно из-за японской агрессии, а Чан Кайши собирается посетить этот город. Выглядит убедительно, должно хватить.
Я киваю, и дагэ берется за телефонную трубку.
Информация группе Барбо должна поступить второго апреля.
***
Париж, 3 апреля, 1936 год .
Ларуш был последним. Он не должен был в это время вернуться домой. График Ларуша, который соблюдался им с дотошной педантичностью, я знал наизусть еще с тех пор, как ходил за журналистом по пятам. По пятницам в три часа дня у него по расписанию была планерка в газете.
Старый сейф, еще прошлого века, поддался не сразу, но в конечном итоге, после долгих усилий, распахнул свою скрипучую пасть. Оружие, партийный билет, деньги и небрежно лежавшая записка с шифром: «Дядя Бенедикт разрешил забить шестерых бычков. Опасается, что заразные и стадо попортят. Готовьтесь встречать 17 апреля, на станции La paix longue » .
В фиктивном указе, спущенном центром сверху группе Барбо, была указана именно эта дата для встречи товарищей в финальной точке путешествия, но что за дурацкое название станции ? Долгий мир?
Меня довольно быстро озарило: старое название Синань, переведенное на французский. Сходится!
Я так увлекся, разгадывая шифр, что успел услышать шаги, только когда они уже зазвучали в коридоре. Спасло меня то, что я был солдатом: пистолет мгновенно оказался в руке, и я выстрелил почти не целясь, успев подметить только удивленные глаза Ларуша. Пуля попала в голову, и он упал на пол, нелепо взмахнув руками.
Иногда рефлексы быстрее разума. Надо было торопиться, выстрел могли услышать соседи и вызвать жандармов, но я все-таки по привычке обыскал тело , ни на что особо не надеясь. Однако из бумажника выпал сложенный вчетверо лист бумаги:
«Дорогой друг, узнать о бойне наша обожаемая бабушка должна не позднее 3 апреля. Понимаю, что неожиданно, так что если не отзвонишься до 15:00, поеду сама».
Откуда мне знаком летящий беглый почерк?
Несколько секунд томительных воспоминаний, и как водопад обрушилось осознание: я видел его множество раз. В кабинете дагэ, когда он давал мне читать отчеты о работе ячейки, которые во время собраний вела «неофициальный секретарь» товарищ Мелани Венсан.
Значит, Ларуш действовал… не один? И именно поэтому оказался дома в неурочный час, собирался забрать шифровку для передачи?
Рука дрожала, когда я набрал номер телефона.
Возьми трубку, дагэ. Только возьми трубку, о большем не прошу, мне нужен твой совет. Пока телефонистка колдовала с проводами, я смотрел на настенные часы, отстраненно удивляясь, как молниеносно движется секундная стрелка. На часах 16:02. Бесконечно долгие гудки и, наконец, ответ:
— Аллоу? — расслабленный голос диди.
— Мин Тай, срочно позови дагэ!
— Его нет, уехал.
— Куда?! — я рычу, и Мин Тай, кажется, соображает, что дело серьезное.
— Эммм… Чэн-гэ, полчаса как пришла мадемуазель Венсан, попросила отвезти ее куда-то за город. Вроде в Сен-Клу… ты же знаешь, у нее нет машины.
Мне ли не знать, я возил ее сотни раз.
В Сен-Клу, ну конечно же. Дом престарелых, где обитала мамаша Ларуша, которую он навещал каждую вторую пятницу месяца. Вот только сейчас не вторая пятница, а первая, но если Ларуш не вышел на связь с Венсан, то ехать докладывать пришлось ей самой, ведь по предоставленной нами дезинформации отбытие группы состоится уже завтра.
Как говорит мой старый друг Камиль, «лучше уж полюбить один раз и безответно, чем не любить совсем».
Полюбить. Выходит, Венсан изначально использовала Ларуша, передавая ему зашифрованную информацию раз в месяц, на встречах читательского клуба, с тем, чтобы на другой день он мог отвезти ее к месту явки. Она сама не встречалась со звеном, передающим послания, это была обязанность Ларуша, а я, как последний осел, не увидел в его визитах к матери ничего подозрительного. И теперь дагэ везет паучиху на встречу с агентом.
Я не мог рационально объяснить себе, отчего занервничал. По-хорошему, надо было поехать домой и ждать, когда вернется старший брат, доложить ему о произошедшем и решить, как лучше ликвидировать вторую половину Каракурта. Вместо этого я, доверяя интуиции и сжимающемуся сердцу, завел машину и погнал в направлении Сен-Клу.
На трассе я вел себя как сумасшедший, обгонял машины, подрезал, выкручивая руль. Куда боялся опоздать? Но инстинкт отчего-то заставлял выжимать на полную педаль газа, пока глаза настойчиво высматривали машину старшего брата.
Это можно было бы назвать нечеловеческим везением: знакомые номера мелькнули впереди как раз, когда машина мчала мимо национального парка Domaine.
Осторожно сел на хвост, но вот что странно: брат не поехал прямо, к знакомому дому престарелых, а свернул в парк. «Решил устроить пикник с возлюбленной, что ли?» — мелькнула ревнивая мысль, и я тут же одернул себя. Самое время, товарищ А-Чэн.
Сбросил скорость и успел притормозить, когда машина дагэ припарковалась в безлюдном месте. От того, чтобы быть замеченным, меня спасли стремительно опускающиеся сумерки и то, что фары я погасил еще на трассе. Ох, не нравится мне это все.
И не просто так не нравится. Я увидел, как они выходят из машины. Дагэ, с поднятыми руками, и мадемуазель Венсан, держа его на прицеле.
«Сука. Французская продажная сука, чтоб ты сдохла».
Я выскользнул из машины так тихо, как только смог.
— Убери пистолет, Мелани, — говорит старший брат негромко, но его голос словно заполняет лес. Я слышу каждое слово, пока крадусь в темноте. — Убери пистолет, и мы еще сможем договориться.
— О чем, Мин Лоу?! О чем мы договоримся?! Ты меня раскрыл, это конец! Дальше либо ты исчезаешь, либо я!
— Это ведь не твоя жизнь, Мелани, она не близка тебе, — продолжает тихо увещевать он. — Я знаю, о чем ты мечтаешь. Тихий дом, белый штакетник, собака. Не буду врать, тебе будет трудно спастись от суда… но поверь, я помогу. Ты ведь так молода, вся жизнь впереди. Уедешь подальше, например, в Америку. Я помогу тебе выправить документы. Тебя никто не найдет. Во имя всего, что между нами было, Мелани, убери пистолет, и мы все решим...
Он врет, и мне это слышно, но знает ли она его так хорошо, чтобы понять это? Девушка словно задумывается, мне кажется, дуло ее пистолета начинает опускаться, но в этот момент я слышу у себя под ногой омерзительно громкий хруст. Сухая еловая ветка.
Мы стреляем одновременно, и нам обоим хватает по одному выстрелу.
Падает мадемуазель Венсан, но это уже не имеет никакого значения.
Словно в замедленной съемке смотрю, как падает старший брат.
— ДАГЭ!!!
***
Страшный сон затянулся на несколько недель.
Все эти недели я занимался тем, что бесконечно врал.
Врал Мин Таю: «Старший брат уехал на экономическую конференцию в Лилль».
А меня не взял, ну да.
Врал на кафедре: «Председатель Мин Цзин срочно вызвала профессора Мин в Шанхай, разобраться с домашними делами и вступить в права наследства от умершего дядюшки».
Так срочно, что он даже позвонить не удосужился.
Врал Джордану: «Нет, я сегодня не могу встретиться. И завтра тоже. И через неделю. Извини, уезжаю, у нас от академии экскурсионный тур в Дрезден. Будем изучать работы старых мастеров. Позвоню, когда вернусь».
Впрочем, Джордану как раз было в меньшей степени до меня: один из членов его группы был найден мертвым, а вторая пропала без вести.
Врал, врал, врал… и ездил в маленькую частную клинику на окраине Парижа, где боролся за жизнь мой старший брат.
Я бы и вовсе не вылезал оттуда, поселившись в ней, но спустя три дня моего неустанного бдения у кровати дагэ профессор Люмаж, проводивший операцию, вызвал меня к себе в кабинет и, схватив за пуговицу, увещевал :
— Вы неразумно себя ведете, товарищ Мин. Отправляйтесь домой, примите душ, смените одежду, выспитесь. В конце концов, пощадите медсестер, вы их умучали. Поверьте, если в состоянии здоровья пациента наметятся какие-то сдвиги, я позвоню вам вне зависимости от времени суток. Мы сейчас ничего не можем сделать, совершенно. Остается только ждать: либо ваш брат придет в себя, либо нет. Время наш союзник, он сильный мужчина. Шансы велики.
Я упрямился, но профессор был прав, и пришлось сдаться. В Париже ждала корреспонденция дагэ, незаконченные дела, Мин Тай и так и не составленный для центра отчет по операции «Охота на Каракурта».
Но в каждую свободную минуту я рвался обратно. Приезжал с никому не нужными цветами, садился у постели дагэ и, вглядываясь в исхудавшее лицо, мысленно разговаривал с ним.
«Я так давно не говорил с тобой, старший брат, избегал этого, боялся, а сейчас отдал бы половину жизни за возможность тебя услышать, что бы ты ни сказал, только открой глаза и скажи уже что-нибудь. Почему люди такие идиоты, дагэ? Почему я не ценил то, что имел, когда ты был каждый день рядом? Знаешь, я много думал о нас, так много раз спорил с тобой в своей голове, придумывал изящные колкости и злые шутки, особенно в последние несколько месяцев, в то время как надо было кричать о своей любви каждый день. Я тонул в своей ревности, а надо было всего лишь… нет, дагэ, я не знаю, что надо было сделать. Но точно не то, что делал я. Открой глаза, дагэ, и я скажу тебе, что никогда не уйду.
Пил сегодня безвкусный чай в кафетерии клиники и мне пришла в голову забавная мысль. Глупая мысль, банальная до оскомины… но я просто прочувствовал ее в тот момент так ярко, будто настигло озарение и воздух вокруг стал кристальным. Знаешь, как близорукий человек, впервые надевший очки. А мысль, собственно, в том, что приходя в этот мир в одиночестве и в одиночестве его покидая, каждый человек проходит свой собственный путь. Каждый человек это личность и, по большому счету, одиночка. И никто не появляется на свет с намерением стать чьей-то судьбой.
Но иногда что-то случается в мире, сдвигаются звезды, содрогается небо, переплетаются нити, реки идут вспять и люди встречаются, находят друг друга затем, чтобы уже никогда не расстаться. Я ведь давно и прочно стал твоей судьбой, как и ты стал моей. Мы в течении стольких лет привязывали себя друг к другу кровью, тайнами, смертями и стали так близки, что иногда мне кажется, что если тебе причинят боль, то и я почувствую ее. Не просто же так в последние дни так ноет сердце. И ведь это случилось сразу, когда я тебя впервые увидел. Растрепанного, тонкого, семнадцатилетнего своего спасителя в распахнутом по ранней весне пальто. Ты зашел в дом к моей приемной матери, и с тех пор я больше никогда не был одинок.
Мне было бы так легко и просто умереть за тебя, защищая тебя, как будто мне и терять нечего, но вот жить без тебя, вместо тебя, я не смогу, прости. Дагэ, открой глаза. Не оставляй меня, прошу, я не могу доверять никому, кроме тебя. Буду всегда идти за тобой. Я хочу сказать тебе все это сам ».
Он пришел в себя 19 апреля, около девяти вечера. Я задремал сидя в кресле, над газетой, и в какой-то момент словно почувствовал внутренний толчок. Он смотрел на меня, и глаза его были ясными.
— Что пишут? — а вот голос совсем не его, как будто крошится рассохшийся на солнце кирпич.
— Народный фронт успешно идет к победе на выборах. Скорее всего, у руля окажутся социалисты и коммунисты, — на автомате ответил я, еще не веря окончательно, и тут же спохватился: — Воды? Попить, дагэ?!
У него еще хватило сил согласно качнуть головой, и я со всех ног бросился в коридор, призывая медсестру.
***
В начале мая, одновременно с победой Народного фронта, дагэ выписали из клиники. Он на удивление быстро шел на поправку и даже не стал делать перерыв в преподавании в университете, хотя я настаивал на обратном. Только вот ходил туда теперь с тросточкой. Мин Таю пришлось соврать, что старший брат повредил ногу во время конференции.
Впрочем, профессор Люмаж говорил, что с той скоростью, с которой Мин Лоу шел на поправку, и в трости скоро не будет никакой необходимости.
***
— А-Чэн, зайди ко мне.
Незамедлительно. В кабинете опять клубится табачный дым.
— Ты снова курил? Забыл, что сказал врач?
— Я не курил.
— Какое беспардонное вранье, старший брат. Не думаешь же ты, что я поверю, что это Мин Тай курит у тебя под дверью кабинета, выдыхая дым в замочную скважину?
— Перестань занудствовать, А-Чэн, а то в старости будешь совершенно невыносим.
Я закатил глаза. Ну что с ним поделаешь?
— Задание окончено, но командование разрешило нам еще на некоторое время остаться в Париже, — дагэ аккуратно раскладывал бумаги на столе. — Мне — подлечить ранение, а тебе... В награду за успешно проведенную операцию и устранение двух агентов я рекомендовал представить тебя к внеочередному званию. Получишь майора.
— О… — сказать, что я не ожидал, не сказать ничего. — Я не заслужил, дагэ.
— Будешь спорить с приказом? — он насмешливо взглянул на меня. Конечно, не буду. — Кроме того, сообщаю тебе, что расследование закончено и группу Барбо расформировывают. Двое шпионов в ячейке это не шутки… Шоу отправляют обратно в Китай, Барбо останется в Париже, что до этого твоего… Стоуна, то он возвращается в Великобританию.
— О… — я удивительно однообразен сегодня. Старший брат продолжил как ни в чем не бывало, не переставая поправлять папку, которая, похоже, с его точки зрения, лежала не идеально параллельно к краю стола:
— Послушай меня, А-Чэн, сейчас я могу договориться с командованием и о твоем переводе также.
— Прости, не понял… о переводе куда?
— В Великобританию, если таково будет твое желание. Нет, погоди… — он предупредительно поднял руку, едва я успел открыть рот, — дай мне сказать. Он хороший человек, я наводил справки. Это, конечно, не то, что я бы для тебя хотел, и, признаться, довольно далеко от того, о чем мечталось старшей сестре, но если ты действительно хочешь быть с ним… я готов тебя отпустить и мешать не буду. Придумаю, как объяснить это в Шанхае. Я хочу, чтобы ты был счастлив, понимаешь, А-Чэн?
Я понимал.
— Старший брат?
— Ммм?
— Va te faire foutre.*
*Иди на хуй.
— Его самолет улетает сегодня ночью. Может быть, имеет смысл проводить?
— Нет необходимости.
***
Этой ночью я вернулся в спальню старшего брата.
— Расскажи, как ты меня любишь?
— Может быть это единственное, что я никогда не смогу описать словами, А-Чэн. Просто я знаю, что пока ты со мной, у меня всегда будет завтра.
Я улыбаюсь. Большего и не надо.