Chapter Text
«Нимфадора» дословно означает «Дар нимф». В греческой мифологии нимфы — духи природы, которые управляют деревьями, священными рощами, ручьями, океаном. Если рассматривать в этом ключе «Дар нимф» как «Дар эльфов», то тогда это перекликается с древним мифом об украденных эльфами младенцах, которые были подменены отвратительными монстрами, называемые «подмёнышами». Метафорически имя Нимфадора может означать «подмена».
Начать стоит с того, что он называл ее Дора.
Нет, начать стоит с того, что она всего месяц назад родила сына. Крошечный плачущий комочек, который менял цвет волос с черного на рыжий и обратно так часто, что рябило в глазах. Она родила сына: неуклюжая, не способная шагу ступить, ничего не свернув по дороге, она родила чудесного маленького мальчика от чудесного большого мальчика.
Большого бестолкового боязливого мальчика.
Потому что ей двадцать пять, на улицах война, а почувствовать рядом чье-то тело, − хоть чье-то тело, − и не сойти с ума, казалось ей тогда самым разумным решением. Не то, чтобы она славилась разумностью, но…
…она же была любимой ученицей. И он называл ее Дора.
Ремус избегал ее, как всегда, и получалось у него отменно. Не то, чтобы она ожидала от него большего. Не то, чтобы она хоть чего-то ожидала от жизни и людей после того полета над ночным Лондоном.
В самом начале, когда она, немного нетрезвая, неожиданно заявила Ремусу, что хочет его, он испугался, потому что «ты так молода». Она взяла все в свои руки (взяла его в свои руки), и он даже не догадался, что был у нее не первым. Они жили в неловком недо-романтическом пузырьке из секса, завтраков в промозглой кухне дома на Гриммауд-плейс. Потом Дамблдор умер и Ремус боялся оставить ее одну (она не стала ему говорить, что у нее есть проблемы посерьезнее смерти старика, которого она едва знала). Потом наступил август и она забеременела, абсолютно не планируя ребенка, но решив оставить. Ремус снова испугался: «малыш может родиться оборотнем, ты можешь пострадать при родах…
Как будто они в пятнадцатом веке и она будет рожать одна.
…и, дорогая, ты вряд ли хочешь, чтобы отцом твоих детей был я, поверь мне.»
С этим она даже не спорила. Но она хотела сына.
Ее порядком утомляли его приступы самобичевания. Когда Ремус не боялся всего на свете, он ненавидел себя и извещает об этом всех в радиусе ста ярдов. Она была готова трахаться с мужчиной, раз в месяц обрастающим шерстью, но не раз в сутки ноющем о своей неполноценности.
Молли как-то позвала ее, сказала, Гарри кричал на Ремуса на Гриммауд. Так, как будто Тонкс теперь несет ответственность за Люпина и должна знать, кто его обидел. Она не отказалась от информации, но все же, Гарри кричал на Ремуса?
− Он так разозлился, дорогая, − шептала Уизли, − спорил с бедным Ремусом два часа и потом накричал на него. Ремус так расстроился, ты бы знала. Так расстроился…
Гарри восемнадцать едва стукнуло, и он кричал на Римуса.
− О чем шла речь, − без особой вопросительной интонации спросила Тонкс, − не знаете?
− Конечно знаю, дорогая, − сказала Молли, − Ремус хотел уйти от тебя. Он сказал, что ты с ним в опасности, эта война и все прочее… Пытался убедить Гарри взять его с ними, куда бы они там не шли. Он такой смелый, дорогая, что нашел в себе силы бросить тебя, хотя так любит…
Видимо, она увидела что-то в лице Тонкс, что поспешила добавить:
− Он так боится за тебя, деточка. Он любит тебя, и не хочет терять.
− Да, − улыбнулась Тонкс, − он очень боится.
Всего.
* * *
Люпин называл ее, как она и просила всех ее называть, Тонкс. За все время их около-полноценных отношений он только раз спросил, почему "Тонкс", и она не ответила, а он не настаивал.
Ответ был простой.
Нимфадора это нимфа. Что-то воздушное, мягкое, светлое, женственное, с кокетливой улыбкой и глазами-звездами.
Нимфадора это нимфетка. Девочка легкого поведения, привлекательная и миловидная.
Нимфадора это то, чем она никогда в жизни не смогла бы стать, будто в насмешку над своей нескладностью и неумелостью наделенная способностью менять внешность по одному только мысленному желанию. Можно перекрасить волосы, но нельзя магическим образом стать привлекательнее, чем дубовая столешница. То есть, стать Нимфадорой.
Поэтому − Тонкс. Резкое, жалящее, как удар ремня по ладони, как невербальное «инканцеро» захлестывает веревкой поперек тела, душит на корню прекрасные порывы. Потому что так лучше.
И все же он называл ее Дора.
Она заваривает чай ранним утром на промерзшей с ночи кухне. Тедди спит с Ремусом, мама еще не вставала, только домовики вертятся где-то позади и Сайрус мягко трется пушистой серой спиной о руки и теплую кружку. Ее волосы, как рассвет, мягко плавятся из серого в розовый. Она не видит со стороны, но серого в разы больше.
* * *
Ей девятнадцать, почти двадцать. Она поступила.
«Он помешанный» − говорили вокруг, − «После войны тронулся. Даже кураторы с ним не разговаривают.»
«Паранойя не лечится, − хмыкали кураторы, − Грюма нужно выпускать к новичкам для запугивания и к выпускным курсам — для профпроверки».
«Выпускных или Грюма?»
«И тех, и других.»
Она слушала и молчала. Всего месяц в Академии, и она никого не знает, кроме соседок по комнате, красивых девчонок, которые общаются друг с другом и иногда парнями, но у нее высший балл на искусстве магической маскировки (интересно, почему бы это?), она старается не выделяться, насколько можно не выделяться, когда умеешь сливаться с толпой.
Ее почти не замечают. Когда замечают и в ее адрес летят шуточки, она, ребенок из Пуффендуя, не сразу учится давать ответ.
Теоретические занятия немногочисленные, она на них спит. По ночам читает папины романы и детективы, и чем больше времени проходит, тем больше детективов и меньше романов. Ей, едва выпускнице Хогвартса, не нужно большего.
Амелия стоит возле настенного зеркала и красит губы несмывающейся помадой. Ее волосы собраны заклинанием, которое сделает честь полноценному Инканцеро — Тонкс не осмелилась бы применять его на своих волосах.
Не то, чтобы у нее были поводы для кого-то быть красивой.
Она не красится, не делает вычурных причесок (в сущности, никаких) и одевается в толстовки и брюки на размер больше. У нее тот период взросления, когда хочется слиться лицом с обоями, запереться и забаррикадироваться. Она строит окопы из папиных книг.
Ей не хочется быть красивой. Ей хочется быть собой. В коридоре она сталкивается с однокурсником и он толкает ее плечом, не случайно. Наглый, широкоплечий, сильный: она поднимает взгляд и осматривает его с ног до головы. Кажется, это в него влюбилась Амелия. Хочется оттолкнуть его, но она меньше минимум вдвое.
Она проходит мимо, конечно.
Вечером в комнате пусто. Амелия убежала на свидание, горит одна настольная лампа и в полумраке Тонкс задумывается, как выглядит на самом деле. Она обычно не прилагает усилий для того, чтобы менять внешний вид, но сейчас приходится постараться, чтобы убрать всю морфмагию — цвет волос становится родной, мышиный, немного выцветают глаза и кожа нездорово бледнеет, виднеются неровности и прыщи. Она и не задумывалась, но она себе не нравится — по крайней мере, внешне. Внутрь еще не лезла, но и там мало хорошего.
Недолго думая, Тонкс ложится спать.
* * *
После Рождества наступает второй семестр. На маггловском полигоне под моросящим дождем двадцать три курсанта, один куратор и один мужчина. Ему избегают смотреть в глаз. Да, от глаза тянется шрам, и вместо палочки у него здоровенный посох, и нога, звякает по камням металлическим звоном, не гнется в колене, но он просто мужчина, не более — не менее, такой же, как двадцать из них.
Двадцать, плюс Амелия, плюс Кендра, плюс Тонкс.
Он не много говорит. Каждое занятие на полигоне, − в дождь ли, в снег, они бегут по периметру четыре круга, − сопровождается его короткими, рублеными фразами, и редкими «хм», когда очередной курсант без сил падает в серую слякотную грязь. Почему-то она с первой минуты решила ни разу не услышать такое «хм» в свой адрес. И не метила в лучшие, но выходила на пробежку каждое утро.
«Хм» содержало в себе весь спектр того, каким бесполезным куском дерьма считает аврор Аластор Муди курсанта лично, их курс в частности и занятия по профессиональной подготовке авроров при Министерстве Магии в целом.
Тонкс не могла не разделять его мнение. Она была доброй девочкой, но она была девочкой, и все двадцать курсантов-парней спешили ей об этом напомнить. Она была хорошей девочкой и очень, очень старалась не ненавидеть каждого, кто заговаривает с ней на перемене.
Ты ж девчонка, Тонкс. Смотри, как бы он тебя по стенке не размазал.
Смотри, не заблудись в коридорах, Тонкс.
Хочешь к нам в душ вечерком, Тонкс?
Сможешь превратиться в мою подружку, Тонкс? Она в Хогвартсе, на год младше нас, ты ее знаешь. Ну чего тебе стоит, Тонкс.
Ты б хоть во время занятий становилась парнем, а то кураторы не очень понимают, девчонка ты или кто, Тонкс.
Дай списать, Тонкс. А если поцелую?
Ей, мать его, почти двадцать.
* * *
Занятия начинаются рано, на полигоне холодно и курсанты переминаются с ноги на ногу, прыгают на месте. Утренний туман рассеивается. Из арки напротив, в ста ярдах далеко, хромает Грюм. Дойдя до начала полигона он останавливается, (Тонкс замечает, как он останавливается) и вдруг с хлопком оказывается прямо перед их носом.
Курсанты шарахаются назад, кто-то восхищенно присвистывает. Без долгих прелюдий Грюм достает палочку и острыми буквами выводит в воздухе одно-единственное слово.
− Аппарация на короткие расстояния. Тратится мало сил, справился бы первокурсник Хогвартса, требует сосредоточенности. Можно произносить мысленно, можно одновременно идти, петь, есть, чистить зубы или читать книгу. Вероятность расщепления − минимальная. Пять минут на тренировку.
Тонкс шепотом повторяет слово. Потом еще и еще.
− Мистер Грюм, − наконец, осмеливается она, − а почему мы его не учили на курсах по аппарации, если оно легкое и не опасное?
− Оно опасное, − коротко бросает он.
И не снисходит до объяснений.
Они с Амелией шутили, что Тонкс влюбилась в него с первого занятия. Это было очень близко к истине: когда старый, полуседой, покрытый шрамами, хромающий на одну ногу и вертящий глазом направо и налево Аластор Грюм гонял по стадиону до последнего пота всех курсантов безотносительно пола и внешних характеристик, одинаково вываливал их в грязи под открытым небом, заставляя делиться на команды и стрелять друг в друга, самых нерасторопных подгонял сзади молчаливым жалящим заклинанием… он вызывал восхищение и благодарность.
Ему, кажется, было решительно плевать, какого пола тот курсант, который лежит у его ног в луже и не может встать.
− Вы можете падать от усталости, но если при этом вы удержите щит, он спасет вам жизнь.
И в лежащего летит профилактическое жалящее. Следующие дни Тонкс ни на секунду не опускает палочку с невербальным «Протего».
− Если вас увидели − вас убили.
И она принимает цвета всего спектра зеленого, коричневого и серого, сливаясь с землей, травой, деревом: прижаться, наколдовать зеркало и через мгновение ее не отличить от фона.
− Невнимательный аврор — мертвый аврор.
И она держит палочку под подушкой, когда спит. А спит она мало.
1993 год. Второй учебный семестр подходит к концу. Ей двадцать.
И она уже взрослая.