Work Text:
Винтерфелл одарил его привычной мрачной серостью – лето было в самом разгаре, и даже сердце Севера оделось лишь прозрачной ночной изморозью, растаявшей поутру. Люк не взял с собой Арракса – никогда не брал, если отправлялся на Север. Тот всегда обиженно рычал, с досадой раскрывая белые крылья, и норовил повернуться к нерадивому наезднику хвостом – Люку раз за разом приходилось приносить дракону щедрые подарки, чтобы хоть как-то задобрить его совершенно насупленную морду. Конечно, путь до Севера на Арраксе занял бы намного меньше времени, но Люк знал – нечего было морозам смотреть на драконов.
Криган встретил его лично – крепко обнял, утыкая Люка носом в густые меха, и похлопал по плечу задорным дружеским жестом. Винтерфелл всегда казался Люку холодным и мрачным местом, но присутствие Кригана делало его чуть более тёплым и чуть более сносным – он, обычно суровый и грозный, широко улыбался в косматую бороду и смеялся так громко, что гремели замёрзшие стены. Джейс обожал Кригана – даже расстроился, что не смог выбраться вместе с Люком. Тот, правда, не опечалился: в прошлый раз, когда эти двое встретились, леди Старк заявила, что не пустит на порог ни супруга, ни наследного принца до тех пор, пока они не протрезвеют. Трезветь им пришлось в богороще, после чего один слёг с лихорадкой, а второй отморозил пальцы на ногах, так что Север стоял крепче, если Джекейрис Веларион оставался в Королевской Гавани при здравствующей матери и довольствовался тем, что писал закадычному другу письма в целую милю.
В Винтерфелле на Люка всегда наваливалась глухая морозная апатия – он слонялся по холодному старому замку, объезжал мёрзлые окрестности, гонимый скукой, и даже громогласный хохот Кригана не мог разжечь в его застывшей груди всполохи драконьего пламени. Самые холодные ветра дули с Севера – и там, откуда они дули, Люк видел лишь бесконечные снега и слепую мёртвую ночь. Каждый раз, когда он приезжал в Винтерфелл, его руки мёрзли, а глаза слезились, словно холодный воздух пытался сжать его в ледяные тиски – нечего было морозам смотреть на Люка.
Но они смотрели.
Криган не стал донимать его лишним гостеприимством – снарядил лошадей сразу же, как Люк привык к холодным ветрам.
– На Стену, мой лорд? – улыбнулся он в бороду, и Люк нашёл в себе силы широко усмехнуться ему в ответ.
Чёрный Замок казался лишь жалкой щепкой, застрявшей в глубине ледяного массива, – тот высился над головой на мили и мили вверх. Холод, снег и студёный ветер заползли за шиворот моментально, стоило переступить порог вотчины Ночного Дозора, – Хранителя Севера и лорда Дрифтмарка встретили, как полагается. Лорд-командующий вместе с отрядом разведчиков ушел за стену и собирался вернуться лишь утром, а в его отсутствие Чёрным Замком командовал мейстер – бойкий седой старик с косматой бородой до самых колен. Он обитал где-то между тренировочным плацем и библиотекой – книги в ней казались давно истлевшими, никому не нужными трудами. Нескольких томов не хватало, но Люк не смог найти их в плохо освещённой комнате – кто-то, должно быть, забрал их с собой.
Люк знал – кто.
Лорд-командующий и его небольшой отряд вернулись только спустя две долгие ночи – Люк успел основательно замёрзнуть и исходить всю высоту Стены вдоль и поперёк. Вид с неё, застывшей между стылым небом и обледенелой землёй, открывался невероятный: морозные тучи, парящий горизонт, вечные снега по одну сторону и плодородная жизнь – по другую. То, что казалось холодом в Винтерфелле, в глубинах Чёрного Замка виделось лишь долгожданным теплом – они должны были обсудить пару вопросов с лордом-командующим, но прежде, чем отправиться на переговоры, Люк заглянул в общий зал, где братья Ночного Дозора пили, ели и от души смеялись, пытаясь вспомнить, есть ли жизнь где-нибудь ещё, помимо вечной мерзлоты и искрящегося снега.
Этот дозорный всегда сидел поодаль – собранный, отстранённый, он будто возвёл вокруг себя ещё одну стену и сделал всё, чтобы никто его за ней не достал. С каждым годом он становился всё старше и всё холоднее – острые скулы, бескровные губы, единственный глаз, замерший ледяным осколком. Так сложилось, что его прозвали «Одноглазым» и даже не в насмешку, – никто не знал его имени и никто не знал, откуда он.
Даже он сам.
Люк встал перед ним широкой тенью – его плечо перекрыло свет от фонаря, и дозорный вскинул тяжёлую голову. Его потускневшие волосы были обрезаны по плечи – он забирал их за уши, но они всё время выпадали с левой стороны, – а левый глаз так и остался закрыт глухой чёрной повязкой. Когда-то под ней был спрятан невиданной красоты сапфир – теперь же Люк не знал, что наполняло собой эту пустую мёртвую глазницу. На самом деле, он даже не знал, что наполняло теперь этого пустого мёртвого человека. Когда-то он пугал Люка до дрожи в коленях – теперь же он сидел, смиренно сложив руки в тёплых перчатках перед собой.
Его звали Эймонд Таргариен – и он выжил только потому, что так захотел Люцерис Веларион.
Люк улыбнулся – смотреть на Эймонда, понятия не имеющего, кто он, всегда казалось ему и странным, и забавным одновременно. Словно сразу смотришь на обе стороны медали – и они обе черны, будто зимняя ночь.
Улыбка Люка вывела Эймонда из его мёрзлого оцепенения – он вздрогнул, и ресницы его затрепетали.
– Это снова вы, – он попытался было подняться, чтобы поклониться, как ему теперь полагалось, но Люк положил ладонь ему на плечо.
– Я присяду? – спросил он только, и Эймонд неуверенно кивнул. Он был похож на ледяную скульптуру, набитую стеклянным крошевом: в каждом из осколков, должно быть, расплывалось чьё-то лицо, но он понятия не имел – чьё именно.
Он чудом выжил в битве с Деймоном у Божьего Ока, а когда его, наконец, выходили, не смог вспомнить ничего – ни своего погибшего дракона, ни людей, которых безжалостно убивал, ни собственную семью, ни даже себя самого. Мать хотела казнить его – это было верным решением, – но Люк не позволил.
– Он ничего не помнит, – нажал он, беря её за плечи. Мать лишь сосредоточенно нахмурилась: за время войны лицо её обострилось, а взгляд ожесточился.
– Он опасен сам по себе, – возразила она, поджимая губы. Конечно, она была права, но Люк упрямо покачал головой.
– Он не знает, каким концом брать меч в руки, – он нахмурился, рассматривая витые узоры у матери на платье: словно разводы багряной крови. – И не помнит ни одного слова на валирийском, – Люк запустил в растрёпанные волосы белые пальцы и зажмурился так крепко, что стянуло виски. – Оставь его в живых. Отправь его на Стену, – Люк обернулся и увидел, как тяжелеет её взгляд. – Пусть он служит королевству до конца своих дней, даже не зная, кто он на самом деле.
Мать склонила голову почти покорным жестом – затем прислонилась лбом к его плечу, и Люк поцеловал её в висок.
– А если он вспомнит? – спросила она сипло. Мать была права – она всегда была права, и каждый из её вопросов вонзался в его ноющие виски тонкими длинными иглами. Люк обнял её за плечо, прижимая к груди.
– Тогда я убью его сам, – сказал он только, и она не смогла ему отказать.
Эймонд не вспоминал – он был кроток, в чем-то услужлив и замкнут. Блестяще обращался с мечом, когда, наконец, разобрался, с какой стороны находится гарда, соображал в военной тактике, прекрасно держался в седле и даже носа не задирал. Он делал своё дело молча и тихо – брат Ночного Дозора, на которого равнялись все остальные. Он мог бы стать лордом-командующим без лишних вопросов, но он не умел работать в команде – держался в стороне. За стол ни с кем не садился, в Кротовый городок вместе со всеми не бегал, не участвовал в пересудах по ночам и не обсуждал чужие приказы. Эймонд всегда был один – на плацу, в библиотеке и даже посреди шумной толпы.
Он всегда выглядел одиноким, сколько Люк его помнил, – и потерянным ребёнком, и жестоким взрослым. Люк оставил его жить лишь по собственной прихоти – Эймонд чуть не растерзал его самого, убил его бабушку, убил Деймона и ещё множество невинных людей, и после всего Люк хотел смотреть в его растерянное лицо с полным осознанием того, что Эймонд Таргариен, наездник самого огромного дракона в Вестеросе, наконец, сломлен и похоронен. Так, собственно, и было – его ломаная узкая фигура казалась вырезана из кусков льда, собранных кое-как и наспех: без любви, без внимания, без сострадания. Эймонд казался живым мертвецом, и Люку бы наслаждаться этим блаженным зрелищем в своё удовольствие, но он не мог.
Он просто не мог смотреть на Эймонда и не видеть в нём ничего – ни его спрятанной под рёбрами злости, ни жестокой усмешки, ни даже неприязни на его непроницаемом лице. Когда-то в нём было столько яркой, иссушающей ненависти, что, в конце концов, он сгорел в ней весь, – и теперь от него ничего не осталось.
– Как ваши путешествия? – спросил Эймонд, когда Люк подсел к нему, сжимая кружку в руках. Шумели дозорные, трещал огонь в камине. – Вы дошли до Асшая, как собирались?
Люк покладисто улыбнулся. Под узкой ладонью у Эймонда лежал путевой журнал, каким-то неведомым образом затесавшийся в местную библиотеку, – должно быть, кто-то привез его с собой.
– Нет, так далеко мы не добрались, иначе бы я не сидел прямо здесь и прямо сейчас, – Люк окунул было нос в кружку, но замер, когда увидел неловкую улыбку у Эймонда на лице: ему будто понравилась оговорка, но он не знал, как на неё отреагировать. Люк навещал Черный Замок год за годом с тех пор, как Эймонда увезли на Стену, и он всё ещё продолжал Люка удивлять.
Невыносимо.
– Говорят, вы хороший мореплаватель, – возразил Эймонд, слегка хмурясь, и постучал пальцами по обложке судового журнала: он всегда делал так, если думал над чем-то. – И что у вас самый быстрый корабль во всём Вестеросе.
Люк склонил голову набок. Он устал, а впереди его ждала ещё пара часов горячих обсуждений: Ночному Дозору требовались люди и деньги, и Криган, чуть поразмыслив, запросил помощи у Короны. Люк с ужасом представил себе гору свитков, которую ему придётся просмотреть, – хотелось лечь у очага и проспать аж до следующей весны. Вместо этого Люк натянуто улыбнулся.
– «Морское пламя» действительно самая быстрая каравелла во всём королевском флоте, но даже она не дойдёт до Асшая так быстро, – он сложил пальцы вместе, и Эймонд с пониманием кивнул.
– Это трудное путешествие, – согласился он и вдумчиво нахмурился: так, будто ему было несколько неловко признаваться. – Я немного читал о морских путях.
Он выглядел так же, каким Люк запомнил его в разгар бури, чуть не забравшей у Люка жизнь и дракона, но теперь в Эймонде не осталось ничего от себя прежнего – он казался потерянным, неприкаянным и разбитым, и это Люк постарался, чтобы он остался таким до конца своих дней. Это Люк постарался, чтобы Эймонд остался ни с чем: его дракон погиб при Божьем Оке, его братьев и деда казнили, сестра покончила с собой, когда её детей растерзали на улицах Королевской Гавани, а мать скончалась, так и не приходя в сознание, – и Эймонд не мог их оплакать, потому что даже не знал о них. Он ничего не помнил – ни плохого, ни хорошего.
Но Люк помнил всё.
– Ты хотел бы убежать? – спросил он вдруг, смотря, как замирают у Эймонда пальцы. Тот нахмурился, поднимая на собеседника растерянный взгляд. – Куда-нибудь в Эссос, где ты никому не нужен и где никто тебя не знает?
Эймонд поджал губы, и его пальцы нервно потёрли страницы журнала.
– Извините, ваша милость, – позвал он, и Люк ненароком зажмурился, попросту неспособный переварить подобное обращение из этого рта. – Но вряд ли я кому-то действительно нужен.
Голос его звучал потеряно – Эймонд выглядел так же. Люк положил ладонь на его руку прежде, чем успел понять, что делает.
– Прости, – улыбнулся он неуклюже. – Я не подумал.
Эймонд покачал головой – прядь волос снова выпала из-за его левого уха.
– Всё в порядке, – заверил он, смотря на пальцы, лежащие поверх его руки. – Вы вольны сбегать, куда захотите, – он пожал плечом. – Я же могу сбежать разве что к Кулаку Первых людей.
– Это достаточно далеко, – Люк задумался. – Тебя отпускают в такую дорогу одного?
Эймонд кивнул – на лице его расцвело замешательство, будто он не мог решить, говорить ему или нет. Быть может, он переживал, что его слова прозвучат как хвастовство, – Люк прикрыл уставшие глаза чересчур нервно. Подумать только.
Эймонд Таргариен – и переживал.
– Да, я хорошо справляюсь со своей работой, – решился он, наконец, и Люк с ужасом увидел, как он разве что не зарделся. – Меня даже хотели сделать Первым разведчиком.
Губы его неуверенно поджались – должно быть, он гордился собой, и в его гордости не было ни надменности, ни высокомерия. Он гордился собой, как крестьянин, который успел собрать урожай до первых холодов. Видеть в нём подобное смирение казалось невыносимым – Люк почувствовал, как обжигающе тянет в груди.
– Но не сделали? – спросил он, чтобы отвлечься, и Эймонд покачал головой.
– Есть более подходящие люди.
Он больше не был похож на человека, который всю жизнь только и делал, что вгрызался в возможности зубами. Теперь Эймонд лишь послушно смотрел, как его перспективы уходят к другим, и даже не плакал по ним – он понятия не имел, что может скорбеть. Ему было достаточно того, что он уже имел: хорошие навыки, усидчивость, признание других братьев. Как мало ему было нужно, чтобы встать на ноги. Каким ужасно одиноким и разбитым он казался. Люк ненароком поморщился – болела голова. Эймонд смотрел на него, затаив дыхание, – Люк навещал его каждый год, и каждый год Эймонд ждал его возвращения. Он бы никогда не стал этого делать, будь его память при нём.
Будь он действительно Эймондом.
Смотреть на него стало невыносимо – и Люк сбежал.
– Поговорим позже, если ты не против, – улыбнулся он, и Эймонд рассеянно кивнул.
– Конечно, – а потом спохватился, вздрагивая всей своей крепкой фигурой. – Только я дежурю сегодня на Стене.
Люк весело подмигнул ему:
– Я найду тебя, – и Эймонд сдержанно кивнул ему в ответ. В уголке его губ спряталась неловкая улыбка – как много Люк отдал бы за то, чтобы увидеть её раньше.
Как много.
Лорд-командующий отпустил их глубоко за полночь. Криган свалился к очагу почти сразу, а Люк какое-то время блуждал по внутреннему двору тихой крепости, чувствуя, как болят тугие костяшки, – будто он только что сбил их в кровь. Стена встретила его привычным промозглым холодом – ветра здесь никогда не утихали, и мелкий колючий снег сразу же оцарапал Люку все щёки. Эймонд стоял недалеко от платформы – ровные плечи, сложенные за спиной руки, задумчивый взгляд, обращённый к вечным холодам. Чёрные одежды всегда были ему к лицу – как символ вечного траура, о котором он даже не знал. Люк остановился рядом с ним – Эймонд повернулся к нему, и его бескровные губы чуть было не растянула мягкая улыбка. Как же дико она выглядела на его остром лице. Как же…
Эймонд всегда ждал его – с затаённым нетерпением, с волнительной дрожью. Люк казался ему светочем посреди стылой зимы, и каждый раз, когда они виделись, Эймонд тянулся к нему, – быть может, он что-то чувствовал. Быть может, ему снились сны, смысл которых оставался для него непонятен. Быть может, кто-то звал его по ночам, но он не мог ответить. Он больше не был Эймондом Таргариеном – и Люк не мог смотреть на него.
Смотреть на то, что создал сам.
– Мы разбили небольшой отряд одичалых месяцем ранее недалеко от богорощи, – сказал Эймонд, когда они встали плечом к плечу, и указал на укрытые снегом деревья. Люк сложил руки на груди – меха совсем не спасали его от безжалостных холодов.
– Это близко, – он нахмурился. – Они идут в наступление?
– Кто? – не понял Эймонд. – Одичалые? – он покачал головой. – Нет, они слишком разрознены для массовой атаки – быстрее передерутся друг с другом, чем дойдут до Чёрного Замка.
Когда он говорил, голос его был ровным и тихим, почти вкрадчивым. Люк смотрел на Эймонда украдкой, и ему казалось, что в его острых чертах то и дело мелькает старая саблезубая ярость, – но лишь казалось. Человек рядом с ним не знал ни своего имени, ни своей семьи. Всё, что у него было – это покои Чёрного Замка и бесконечные снега, простирающиеся далеко за Стену. Быть может, в этом исступленном одиночестве он был по-своему счастлив – по крайней мере, лицо его выглядело холодным и безмятежным. Люк протянул к нему ладонь – кожа под пальцами оказалась гладкой и змёрзшей. Эймонд почти испуганно моргнул – затрепетали короткие ресницы, ожил осколок льда в единственном глазу. Люку показалось, что он слышит стук чужого сердца.
– Ваша милость? – позвал Эймонд тихо, хмурясь, но Люк не ответил – ему хотелось раскрыть Эймонду рёбра и сжать его рассыпанную в прах ярость в собственных руках.
Вместо этого Люк прижался губами к его холодному, словно мёртвому, рту.
Фигура под его рукой окаменела – Люк ждал, что Эймонд ударит его или вовсе столкнёт со Стены, но тот не двигался, даже не дышал толком. Люк обнял ладонями его замёрзшее лицо – почти невесомо провёл по чужим губам языком, и ощутимо вздрогнул, когда Эймонд вдруг открыл сухой рот ему навстречу. Нетерпение, с которым он прильнул к Люку, показалось тому звонкой весенней капелью – хотелось сжать ворох чужих волос в кулаке, хотелось разорвать Эймонду рот, хотелось кричать до сорванного горла прямо в его тугую белую шею. Вместо этого Люк лишь прижался лбом к чужой переносице – они оба тяжело дышали, и между ними застыла искрящаяся изморозь. Руки Эймонда лежали у Люка на плечах вековым льдом – не Эймонда, сказал он себе.
Эймонд Таргариен погиб в битве при Божьем Оке вместе со своим драконом – и человек, чье лицо Люк сжимал в руках, не мог им быть.
Просто не мог.
– Я не… – прохрипел вдруг Эймонд, и Люк поднял на него отчаянный взгляд. – Ваша милость, я не могу… – он нахмурился, пытаясь подобрать слова. – Я брат Ночного Дозора, я дал клятву, и…
Люк почувствовал, как под рёбра толкается злой, истеричный смех, – скулы у Эймонда, всегда белые и холодные, как снега, их окружающие, были обжигающе красными. Люку хотелось сломать его – но Люк уже его сломал. «Давай, – подумал он яростно. – Вспомни». Его взгляд разрезал чужое лицо не сотни ледяных осколков, но Эймонд смотрел на него растерянно и даже смущённо. Эймонд Таргариен никогда так не смотрел, особенно – на Люка.
«Ну же, пожалуйста, вспомни!».
– Прости, – сказал Люк тихо, и его руки на чужом лице вдруг жалко дрогнули. – Я не знаю, что на меня нашло, я просто…
Он просто хотел, чтобы Эймонд его вспомнил. Посмотрел с неприязнью, оскалился в яростной ненависти, попытался убить – что угодно.
Что угодно, чтобы Эймонд снова стал Эймондом.
– Всё в порядке, – отозвался тот покорно, и его пальцы обняли запястья Люка неуверенным жестом. – Мы можем сделать вид, что ничего не было.
Он чуть повернул голову в сторону – его губы коснулись чужой ладони почти невесомо, и Люк забыл, как дышать. Теперь Эймонд всегда выглядел потерянным – неприкаянным, замкнутым, отстранённым, – но в руках Люка он, казалось, чувствовал себя на своём месте. Словно Люк был той точкой в пространстве, за которую он мог схватиться, – тот, кто играючи низверг его в пучину беспамятства, теперь держал ладонь на его тугом белом горле. Люку бы наслаждаться этой безграничной властью, упиваться чужим бессилием, но он не мог. Этот дозорный смотрел на него так, как никогда бы не посмотрел Эймонд. Люк тонул во льду его единственного глаза – хотелось кричать.
Должно быть, Эймонд Таргариен погиб в битве при Божьем Оке.
Должно быть, Люк погиб вместе с ним.