Chapter Text
Цзян Чэн, конечно, мог бы сказать, что ничего не предвещало беды этим злосчастным утром, но ведь на самом деле ещё как предвещало. Наличие Вэй Усяня поблизости всегда только её и предвещает, и подобное могло произойти в любое из их совместных утр в школе, но произошло именно сегодня, когда им предстоит ужин со всем семейством Ланей. Впрочем, и тут удивляться нечему. Вселенная никогда не была благосклонна к Цзян Чэну, поэтому разбить нос о ребро ладони Вэнь Чао, нанёсшего удар исподтишка прямо в основание — это, пожалуй, самое предсказуемое завершение внезапно завязавшейся потасовки в школьном дворе. Впрочем, опять же, не совсем внезапной. Внезапное — это когда ничего не предвещало, а у него Вэй Усянь под боком, который совершенно не знает, когда следует заткнуться. Точнее, ещё хуже: знает, но не может!
— Откуда в тебе вообще столько крови? — говорит Вэй Усянь, пихая Цзян Чэну в нос последний бумажный платочек из пачки, позаимствованной у Мянь-Мянь. — У нас с тобой разная группа крови, я не смогу даже стать твоим донором. Останови её!
Цзян Чэн бросает на него раздражённый взгляд. Он бы остановил, если бы для этого было достаточно одного волевого решения! Однако, увы и ах. Они, к сожалению, не заклинатели из какой-нибудь дорамы, которые практикуют подобное.
— Может, всё-таки в медпункт? — спрашивает Павлин, не без отвращения глядя, как последний бумажный платочек пропитывается кровью.
Цзян Чэн хотел бы сказать ему, чтобы шёл куда подальше, но, в конце концов именно Цзинь Цзысюань их разнял и заставил Вэнь Чао свалить в неизвестном направлении. Быть совсем уж неблагодарным мудаком не хочется. Да и не то чтобы Цзян Чэн в состоянии препираться. Он как бы занят: пытается не захлебнуться кровью.
— Правда, ребята, — говорит Мянь-Мянь. — Нужно отвести его к медсестре. Вдруг сломан нос? Неспроста же столько кровищи?
— Не сломан, — отвечает за Цзян Чэна Вэй Усянь с видом настоящего эксперта по сломанным носам. — Просто очень коварный удар. Заживать будет долго… И всё-таки, советую тебе, диди, либо прекратить истекать кровью немедленно, или уже истечь ею до конца, потому что госпожа Юй всё равно добьёт, если узнает…
А вот это правда. Мать убьёт их обоих, и плевать ей, что Вэнь Чао там нёс про всю их семью в целом и их с отцом брак в частности.
— У тебя, случайно, нет запасной рубашки с собой? — спрашивает Цзян Чэн у Павлина, шмыгнув кровавыми соплями.
— Чтобы ты и её уделал? — отзывается тот лениво. — Она слишком дорогая, чтобы…
— Чтобы узнать, какие любимые цветы у а-цзе? — спрашивает Вэй Усянь, сощурившись.
— Доп-у-устим, — тянет Цзинь Цзысюань, задумавшись. — И всё же, просто за цветы она меня всё равно вряд ли простит.
Цзян Чэн бросает в Вэй Усяня недовольный взгляд. Никакой мамин гнев не стоит того, чтобы выдавать а-цзе! Тем более, они до сих пор не в курсе, из-за чего Яньли обиделась на этого индюка, но наверняка он сотворил что-то страшное и непростительное.
— Может, я упомяну при ней, что ты не совсем дебил и помог её любимым братьям, — продолжает Вэй Усянь коварно.
— Это уже интереснее, — отзывается Павлин.
— У него не будет повода это сказать, если ты продолжишь торговаться, как на базаре! — не выдерживает Мянь-Мянь.
— Позвоню водителю, — смутившись, говорит Цзинь Цзысюань. — Попрошу привезти рубашку…
— Две, — кивает Вэй Усянь на свой рукав, заляпанный кровью и следами травы.
— А ещё что-то кровоостанавливающее, — снова подаёт голос Мянь-Мянь. — А я пойду сбегаю за косметичкой. Просто умыться тут не поможет.
В итоге, общими усилиями они кое-как приводят Цзян Чэна в более или менее человеческий вид, и когда отец приезжает за ними в школу, он ничего подозрительного не замечает. Впрочем, тут особо удивляться нечему. Это же не Вэй Ин едва держится на ногах, а под тоналкой и какой-то ерундой для губ бледности реально не видно.
Маму, впрочем, так легко не провести.
— Что это у тебя на губах? — реагирует она мгновенно, как только они переступают порог дома.
— Губы обветрились, — приходит на помощь Вэй Усянь, — Мянь-Мянь одолжила…
— А у тебя самого языка нет ответить? — обращается мама к Цзян Чэну. — Что с тобой вообще такое?
— Сложные уроки были, неважно себя чувствую, — делает попытку он, но это заведомо провальная тактика.
Мама разражается тирадой о том, как он вообще собирается дальше жить, если обычная школа настолько тяжела для него?
— С такими успехами тебе не удастся поступить в университет, даже несмотря на наше сотрудничество с Ланями! — продолжает она, гневно меряя комнату шагами, и у Цзян Чэна кружится голова. — Мы можем им хоть ещё пять корпусов построить, а толку-то! Бездарей они к себе не берут! Идите вообще переодевайтесь, что вы оба стоите? Не хватало ещё опоздать на ужин! Ваша последняя возможность быть очаровательными и показать, что вы хоть на что-то сгодитесь!
— Милая, я не думаю… — пытается вклиниться папа, но это он, конечно, зря.
— А это твоя основная проблема! Ты никогда не думаешь!!!
Вэй Усянь поспешно утаскивает Цзян Чэна в комнату, где у того опять начинает кровить нос, но уже не так сильно. Вместе они останавливают кровь, надевают заранее подготовленные костюмы и тупо надеются, что у них остались хоть какие-то силы быть «очаровательными», чтобы это, чёрт возьми, не значило.
***
— Вечер обещает быть томным, — присвистывает Вэй Усянь, когда их автомобиль подъезжает к воротам особняка Ланей.
У Цзян Чэна слишком трещит голова, чтобы разбираться, что его глупый брат подразумевает. По его скромному мнению, ворота как ворота, дом как дом. Белое, чистое — нормальное, короче. Мама, как обычно, шикает на них обоих, хотя Цзян Чэн и слова не проронил, что в её понимании может всё равно оказаться плохо — безынициативность она терпеть не может, как и излишнюю деятельность. В любом случае, чего бы она там не хотела, Цзян Чэн уже определил для себя программу максимум: не грохнуться в обморок и не допустить нового кровотечения, на большее он вряд ли способен, что, конечно, грустно: за возможность такого неформального собеседования с деканом Гусу многие абитуриенты готовы были бы на смертоубийство.
Университет Гусу уже многие годы держится на верхней строчке списков среди самых престижных университетов страны, и поступить туда — что-то на невозможном. Просто высокого среднего балла недостаточно, он у всех желающих заоблачно высок. У любого, кто пытается попасть в Гусу, должно быть особое портфолио размером с толковый словарь, стопка рекомендаций с парочкой лично от председателя КНР, сертификаты участника всех волонтёрских проектов страны и что-нибудь такое-эдакое, до чего не додумались все остальные. У них с Вэй Усянем нет и половины этого, но есть родители, которые давно сотрудничают с университетом. Учитывая, что Лань Цижэнь славится самым принципиальным и неподкупным человеком на всей планете и, может, ещё на парочке из других галактик (ведь никто не в курсе, что там в других галактиках, значит, предположение вполне имеет место быть), Цзян Чэн слабо верит, что предстоящий ужин может хоть как-то помочь.
Вэй Усянь считает, что попытка не пытка. В случае Цзян Чэна это как раз она — самая изощрённая пытка под названием «удержи лейкоциты с тромбоцитами в себе и не уделай белоснежные скатерти, глядя на которые, снежные покровы Антарктиды стыдливо отворачиваются и тают». Возможно, вся история с глобальным потеплением и кроется в этих белых скатертях. Нужно запомнить для какого-нибудь доклада по экологии.
Помимо белых скатертей (и всего остального тоже белого), обнаруживается ещё одна проблема — Цзян Чэна сажают прямо напротив старшего из братьев Лань, который слепит улыбкой похлеще скатертей и начищенных до блеска столовых приборов. Уткнуться носом в тарелку Цзян Чэн не может, ведь если долго сидеть с опущенной головой, его нос снова начнёт кровоточить, а выдерживать пленительный взгляд цвета, напоминающего леденец из жжёного сахара, — невыносимо. Какого хрена этот Лань в жизни оказался ещё краше, чем на фотографиях? И чего так пристально разглядывает? Разве вежливо вот так пялиться на людей? Может, снова протечка?
Цзян Чэн бросает взгляд на своё отражение в одной из тарелок, но, вроде бы, всё в порядке. Чего тогда хочет?
Спросить он не решается, да и не вовремя это было бы, ведь родители обмениваются любезностями с Лань Цижэнем, который, в свою очередь, тоже не скупится на комплименты: новый корпус университета откроется уже в следующем учебном году, готовый принять лучшие умы. Ещё бы, мама с папой месяцами не спали, готовя проект здания. Пожалуй, на памяти Цзян Чэна его родители ещё никогда так много сил не вкладывали в работу. Если они с Вэй Ином сегодня провалятся, их наверняка скормят голодным собакам. Вэй Ина — так точно. Цзян Чэну такая смерть не кажется самой страшной, всё лучше, чем эти невероятные глаза напротив. Чёрт, разве люди в принципе бывают настолько красивыми?
— Вы уже выбрали специальность? — интересуется старший из братьев, улыбаясь, как тысячи солнц.
В данный конкретный момент Цзян Чэн хотел бы быть астрономом, чтобы знать, можно ли хоть где-то укрыться от термоядерного синтеза и не сгореть в этих глазах.
— Меня интересует биохимия, — отвечает Вэй Усянь внезапно. — Биофизика. Молекулярная биология. В общем, всё, что связано с генетикой. Я считаю, что будущее в руках генной инженерии. Надеюсь, вся эта чушь с запретом на клонирование рано или поздно прекратиться и…
— Чушь? — спрашивает Лань Цижэнь напряженно. — Ты считаешь это чушью? По твоему мнению, клонирование не нарушает все мыслимые и немыслимые законы мироздания?
— Я же не говорю, что поддерживаю идею об армии физически выносливых людей, не отягощенных интеллектом, — самодовольно ухмыляется Вэй Усянь. — Хотя и это получше, чем обычные люди, умирающие в сражениях… но нет, я имею в виду трансплантологию или возможность выращивать нейроны, которыми можно будет заменить старые или отмершие в результате какого-нибудь Паркинсона. Разве не круто? Сколько замечательных людей можно было бы спасти! Думаю, если бы у вас был Паркинсон, вы бы и сами хотели возможность победить болезнь.
— У меня нет болезни Паркинсона! — возмущённо отвечает Лань Цижэнь.
— Я и не сказал, что она у вас есть… но если бы была…
— Вэй Ин не желает вам никаких болезней, — поспешно добавляет папа, — просто он имел в виду…
— Мы все поняли, что он имел в виду, — скрипя зубами, говорит мама. — Давайте сменим тему. Всё выглядит таким аппетитным.
Приступив к еде, Цзян Чэн невольно переглядывается с братом, который, судя по всему, тоже считает, что на столе нет ничего, что подошло бы под определение «аппетитный». Даже с натяжкой. Даже из вежливости. Они оба помнят, что семейство Ланей славится тем, что придерживается строгих правил во всём, даже в еде, но обычно званый ужин представляет собою нечто получше, чем пресное всё.
— А есть соль? — снова подаёт голос Вэй Ин, и младший из братьев Ланей смотрит на него так, будто тот попросил запечённую человеческую ногу в качестве основного блюда.
— Да, конечно, — улыбнувшись, отзывается Лань Сичэнь. — Мне казалось, что мы запаслись специями для гостей, но, видимо, их забыли поставить на стол. Прошу прощения.
— И перец! — просит Вэй Ин, ни капельки не стушевавшись под пристальным взглядом госпожи Юй. — Мы с Цзян Чэном любим острую еду. Правда, диди?
Он пихает Цзян Чэна в бок, и тот крайне неудачно дёргается, слегка задевая собственный многострадальный нос, в котором что-то начинает неприятно хлюпать. Ещё и этого не хватает! Тем временем Лань Сичэнь подходит к ним с набором специй.
— Всё хорошо? — спрашивает он Цзян Чэна таким мягким, обволакивающим голосом, что становится дурно.
— Д-да? — почему-то отвечает он с вопросительной интонацией. А потом чувствует, что ещё одно неловкое движение, и кровь-таки потечёт из его носа. — Где у вас ванная? — шепчет Цзян Чэн смущённо, но несмотря на это, вопрос слышат, кажется, все.
— Прямо по коридору, налево… проводить? — не переставая тепло улыбаться, отзывается Лань Сичэнь.
— Пойти с тобой? — произносит Вэй Ин практически с ним одновременно, обильно посыпая овощи перцем.
Цзян Чэн шмыгает носом, пытаясь удержать кровавые сопли внутри, делает вдох перед тем, как сказать, что он в порядке, и это оказывается фатальной ошибкой. Он судорожно ищет глазами салфетку, чтобы успеть хоть как-то спасти ситуацию, но не успевает её найти до того, как не выдерживает и смачно чихает.
И это настоящий пиздец.
Мама взвизгивает, когда скатерти, лицо Вэй Ина, белоснежный костюм Лань Сичэня и даже грёбаные овощи окрашиваются алыми брызгами.
Извиниться Цзян Чэн не успевает тоже, потому что в носу по-прежнему свербит, и он чихает ещё три раза подряд. Рукав собственной рубашки, которым он отчаянно пытается прикрывать лицо, положение не сильно спасает.
— Так, осторожно, осторожно, — подхватывая его под руки, невозмутимо произносит Лань Сичэнь под какофонию из шума в ушах Цзян Чэна, маминых стенаний, ржача Вэй Усяня и папиных извинений. — Давай я всё-таки тебя провожу. Что вообще случилось? Может, скорую?
Цзян Чэн мямлит в ответ неизвестно что и позволяет вести себя куда-то — не важно куда. Из семьи его всё равно выгонят, да и вообще — лучший исход в его случае это всё-таки поскорее истечь кровью и умереть. Его программа максимум провалена, равно как и поступление, и будущее, и вообще всё, что только можно. Остаётся лишь уехать в Антарктиду и плакать там вместе с ледниками по испорченным скатертям Ланей и своей жизни.
— У тебя такое уже случалось? — усадив его на унитаз, спрашивает Лань Сичэнь, копаясь в ящике над раковиной. — Слабые сосуды? Давление? Переутомление? Может, всё-таки скорую?
— Нет… просто один придурок ударил меня сегодня по носу, — шмыгнув и кое-как найдя в себе силы, отвечает Цзян Чэн. — Пиздец неловко… прости… я испортил тебе костюм… и комнату…
— Ничего страшного, — всё-так же ослепительно улыбается Лань Сичэнь, будто это не он сейчас с ног до головы в брызгах чужой крови. — Запрокинь голову, вот так.
Он осторожно протирает лицо Цзян Чэна влажным полотенцем, стараясь не касаться носа, затем смачивает ещё одно холодной водой и прикладывает ко лбу.
— Подержи вот так недолго. Сейчас найду кровоостанавливающее… А потом найдём что-нибудь, во что тебя можно переодеть. И меня. Мы выглядим, как из фильма ужасов, — смеётся он вдруг. — Или как после боя… Кто знал, что обычный чих может привести к таким спецэффектам?
И Цзян Чэн тоже невольно улыбается. Это по-прежнему лютый пиздец, но искренний бархатный смех такого красивого парня, которого не испортили даже кровавые потёки, делает этот пиздец чуточку лучше.
***
К тому моменту, когда Лань Сичэнь приводит его в свою комнату, Цзян Чэн уже впечатлён умиротворяющим спокойствием, приятным смехом, пленительными глазами и изящными жестами, но по-настоящему, до какого-то непривычного спазма в животе, впечатляется совсем другим. То, как Лань Сичэнь мастерски выпроваживает его маму за дверь, достойно ведомственной награды дипломата. У неё даже возражений не возникает, когда ей говорят, что они тут сами справятся и всё будет в полном порядке, переживать не о чем, а ещё на террасе можно выпить вкусного чая. А ведь у госпожи Юй всегда возникают возражения! Да она состоит из одних возражений, и, тем не менее, не в этот раз. Чудеса.
— Присаживайся, — кивает Лань Сичэнь на свою кровать. — А лучше приляг. Так, нужно найти что-то, что не через голову. Не стоит лишний раз травмировать твой нос.
Цзян Чэн неловко садится на краешек и удивлённо осматривается. Комната Лань Сичэня немного отличается от всего остального в доме. Здесь по-прежнему преобладают светлые тона, всё кристально чисто и не так уж много мебели, и всё-таки в ней есть что-то особенное. Живое. Пожалуй, её можно назвать даже уютной. Цзян Чэн проводит рукой по мягкому пледу, останавливает взгляд на картине с горным водопадом и почти успокаивается. Настоящее умиротворение ему, конечно, не удастся испытать и в медитации, но желание сбежать стремится к нулю. Скорее, наоборот, хочется остаться здесь подольше.
Лань Сичэнь тем временем придирчиво осматривает чёрную толстовку, усыпанную маленькими белыми черепочками. Цзян Чэн вопросительно приподнимает брови.
— В подростковом возрасте меня настиг дух противоречия, — отвечает Лань Сичэнь на его немой вопрос.
— Теперь он тебя покинул?
— Как знать… возможно, я просто научился его тщательно маскировать.
Цзян Чэн невольно вздыхает. Люди не должны так улыбаться. Такие улыбки вызывают зависимость, их хочется ещё и ещё, а всё, что вызывает зависимость — незаконно. И всё же, он был бы первым среди митингующих, если бы кто-то хотел запретить эту улыбку.
— Вряд ли дядя обрадуется, вновь увидев эти черепа, — говорит Лань Сичэнь, — но ему придётся пережить. Она на замке и, кажется, подойдёт тебе по размеру. Переодевайся я… тоже пойду переоденусь в ванной.
Когда он выходит из комнаты, Цзян Чэн снимает с себя уже вторую за день испорченную рубашку и надевает толстовку, которая действительно будто по нему сшита. Несмотря на «бунтарский дух», ткань мягкая и приятная телу. Может, её не обязательно возвращать?
Не зная, что делать со своими окровавленными шмотками, Цзян Чэн комкает их в руках и подходит ближе к картине с водопадом — такой же красивой и умиротворённой, как Лань Сичэнь.
— Я рисовал её в прошлом году, — раздаётся сзади, и пусть Цзян Чэн не заметил, как тот вернулся, его голос не застигает врасплох. Он обволакивает, словно мёд воспалённое горло, и становится будто бы спецэффектом к идиллическому безмятежному пейзажу.
— Это одновременно удивляет и нет, — отзывается Цзян Чэн, продолжая вглядываться в воду.
— Что ты имеешь в виду?
— Удивляет, что кто-то так талантливо умеет рисовать, но не удивляет, что этот кто-то — ты. В смысле, — бормочет Цзян Чэн, смутившись, — тебе очень подходит быть художником… или музыкантом… или что-то такое…
— А ты так и не сказал, какую специальность выбрал.
— Не то чтобы я могу позволить себе выбирать. Я буду заниматься тем же, чем мои родители…
— Знакомо. И всё же, если бы ты мог выбирать, что бы выбрал?
Цзян Чэн переводит взгляд с картины на художника и едва ли не забывает заданный вопрос. Лань Сичэнь переоделся в простую футболку голубого цвета и совершенно обычные джинсы, что вопреки логике сделало его ещё лучше. Он по-прежнему остался самым красивым человеком, которого Цзян Чэну доводилось видеть, но теперь хотя бы похож на человека, а не ожившую картинку глянцевого журнала.
— Я бы хотел заниматься экологией, — откашлявшись произносит Цзян Чэн, поспешно возвращаясь к созерцанию картины, что безопаснее. — Ещё в детстве хотел быть кинологом, но… ни одна собака не будет счастлива на планете, которой наступает конец.
Господи боже, какую же чушь он только что сказал! Даже рассуждения Вэй Усяня о клонировании и те звучали умнее!
— Знаешь, в нашем университете можно взять дополнительный курс по экологии, — говорит Лань Сичэнь, и в его голосе снова слышится мягкая улыбка. Не та, что потешается над твоей глупостью, а та, которая говорит, что всё получится. — Это не так основательно, конечно, но он хороший. И вполне может тебе понравиться.
— Боюсь, я не понравлюсь вашему университету…
— С чего ты это взял? Между прочим…
— Диди! Вот ты где! — Вэй Усянь вламывается без приглашения, хотя, судя по всему, Лань Сичэнь и не закрывал дверь в свою комнату. — О, тебя уже тоже переодели? Смотри, Лань Чжань мне одолжил свою футболку. Идёшь? Родители сказали, что нам пора домой.
Цзян Чэну мерещится в глазах Лань Сичэня отражение собственного сожаления. И всё же, выбора, как обычно, никакого нет. Попрощавшись, они садятся в машину и уезжают домой под долгие и нудные рассуждения госпожи Юй о разочаровании, семейном долге и поисках нового университета, потому что с Гусу, очевидно, у них ничего не выйдет.
***
Цзян Чэн вертит в руках письмо с официальной печатью университета Гусу и пытается отыскать логическое объяснение, но его нет. Это не шутка Вэй Усяня, потому что у него самого точно такое же недоумение в глазах и свой собственный конверт, забитый документами и поздравлениями с зачислением.
— Может, кто-то вернулся назад во времени, и на том ужине не произошло кровавого извержения Ваньиньямы? — предполагает Вэй Усянь, и Цзян Чэн закатывает глаза.
— Я подумал, что мама просто пытала Лань Цижэня в подвале, пока он не согласился нас принять, — отвечает он, чувствуя себя как минимум Гарри Поттером, которому Хагрид наконец отдал письмо из Хогвартса вместе с уродливым тортом.
«Ты волшебник, Ваньинь». Что-то вроде этого.
— Да, такое, конечно, вероятнее, — соглашается Вэй Усянь. — Пойду напишу Лань Чжаню, скажу, что мы всё-таки будем учиться вместе! Он обрадуется!
Цзян Чэн в этом сильно сомневается, хотя, кто там разберёт этого ледяного принца? Каким-то образом Вэй Усянь умудрился с ним подружиться, успел когда-то обменяться контактами, и они уже довольно продолжительное время переписываются. Правда, «переписываются» — не вполне уместно в их случае, Цзян Чэн как-то заглянул в экран брата, и всё это больше походило на монологи в никуда. Однако Вэй Усянь время от времени загадочно хихикал, что-то быстро набирая в телефоне, а потом у него был крайне коварный вид. Цзян Чэн решил в это не лезть, чтобы поберечь и так не слишком стабильную психику.
А ещё он завидовал, потому что они с Лань Сичэнем номерами не обменивались, да и не было в этом смысла. Вряд ли аспиранту будет интересно общаться со школьником. Точнее, уже не школьником, но всё же. Такому человеку, как Лань Сичэнь, явно есть с кем пообщаться. Цзян Чэн нашёл его в Вейбо, и у того оказалась куча подписчиков, поэтому добавляться в их число он не осмелился. Хотя даже повод был — толстовка, которую следовало бы вернуть. Однако себе её хотелось оставить больше. Да и Вэй Усянь как-то ляпнул, что Лань Чжань сказал, будто вещи возвращать не обязательно.
— Лань Чжань спрашивает, пойдём ли мы на фестиваль лодок-драконов? — говорит Вэй Усянь, не отрываясь от телефона. — Пишет, что его брат там будет и берёт его с собой.
И Цзян Чэн поспешно меняет уже готовое сорваться с губ твёрдое «нет» на несмелое «ну, можно съездить».
***
А-цзе шьёт им амулеты-мешочки, как маленьким детям, но они настолько красивые и приятно пахнут лотосами, так что отказаться невозможно. Цзян Чэн благодарит сестру и вешает свой на ремень джинсов, как раз под футболкой не очень видно. Она давно помирилась с Павлином, поэтому он берёт на себя транспортный вопрос, и они приезжают на место с комфортом, если не обращать внимание на рожу Цзинь Цзысюаня и сосредоточиться на рисовом вине, которое им любезно подали прямо в лимузин. Разбавленное, конечно, но лучше, чем ничего.
— Нужно купить цзунцзы и как-то отыскать Ланей, — говорит Вэй Усянь, когда водитель Павлина каким-то образом умудряется припарковать огроменную тачку там, где автомобилям в принципе не положено быть. Но это Цзини, и чисто с этой точки зрения выбор Яньли как минимум удобен.
Конечно же, Вэй Усянь подходит именно к той палатке, где выбрать начинку цзунцзы самостоятельно нельзя, потому что так гораздо веселее. Если представить, что это как с конфетами «Берти Боттс», то, может, и веселее, хотя Цзян Чэну не нравилась эта фишка и в поттериане. Зачем полагаться на случай в выборе еде?
— М-м-м, семена лотоса! — обрадованно объявляет Вэй Усянь.
Цзян Чэну достаётся конвертик с солёно-сушёными овощами и мясом, что тоже, в принципе, неплохо, а вот Павлин недовольно сплёвывает свой рис на салфетку уже после первого кусочка.
— Что-то очень острое, — морщится он.
— Дома я приготовлю тебе лучше, — ласково погладив его по щеке, говорит Яньли.
— А мне? — тут же подаёт голос Вэй Усянь.
— А тебе и так нормальный достался! — фыркает Цзинь Цзысюань.
Дальше Цзян Чэн не слушает, потому что замечает в толпе высокую фигуру с развевающимися на ветру волосами, и немного теряет дар речи. В прошлый раз волосы Лань Сичэня были собраны в тугой пучок, а сейчас свободно струятся по плечам, и он выглядит будто заклинатель из дорамы про попаданца, оказавшегося в современном мире. И успевшего освоиться, как в родном, потому что светлые джинсы и простой свитер нежно-голубого цвета смотрятся на нём бомбезно. Нет, всё-таки люди не должны так выглядеть. Есть в этом что-то неправильное.
Лань Чжаня Цзян Чэн замечает только тогда, когда тот скупо со всеми здоровается, а Вэй Усянь начинает пихать остатки своего цзунцзы ему в рот. Это так неприлично и возмутительно, что напрягается, кажется, даже а-цзе, а вот Лань Сичэнь отчего-то смеётся своим бархатным смехом, и Цзян Чэн немного выпадает из жизни.
— Как твой нос? — спрашивает Лань Сичэнь.
— М-м-м?
— Нос. Зажил?
— А… да… ага, спасибо. Всё в порядке.
— Поздравляю с зачислением, — снова улыбается Лань Сичэнь. — Теперь сможешь взять тот курс по экологии, о котором я тебе говорил.
— Ага.
Всё, что Цзян Чэн сейчас помнит об экологии — киты, выбрасывающиеся на берег. Причин этому много: различные болезни, шумы кораблей и подводных лодок, хищники поблизости, сбившиеся координаты ультразвуковой навигации китов и даже самоубийство. Если бы Цзян Чэн был китом, тоже выбросился бы, потому что это невыносимо! Когда он истекал кровью и был не вполне в себе, существовать под прицелом этого невозможного взгляда ещё хоть как-то получалось, но теперь это одна лишь пытка. Пытка прекрасным.
— Ты в порядке? — спрашивает Лань Сичэнь. — Точно ничего не болит?
— Да. Нет. То есть, нет… да, в порядке, в смысле.
— Уверен, ты выглядишь…
Но Лань Сичэнь не успевает закончить мысль, потому что его по плечу хлопает какой-то громила.
— Тусуешься с малолетками? — басит он. — Задолбался тебя искать.
— Не Минцзюэ, — представляет громилу Лань Сичэнь всей их небольшой компании. — Мой друг. А где Хуайсан?
— Мне тоже интересно, где мой идиотский младший брат, его я тоже задолбался искать. Идём, поможешь?
Одарив их извиняющейся улыбкой, Лань Сичэнь уходит со своим другом, пообещав найти их после. Лань Чжань исчезает вместе с ними, но в итоге до конца вечера они так больше и не пересекаются. И до конца лета, к сожалению, — тоже.