Work Text:
Алва тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза руками и с силой провел от бровей к вискам. Крупная обветренная рука с обгрызенными ногтями просунулась между ним и стопкой бумаг и водрузила на стол шандал с четырьмя свечами.
— Восхитительная идея, юноша, — одобрил Алва, приоткрыв один глаз. — Спалим всю эту бумажную мороку к кошкиной матери! А что не спалим — зальем воском.
«Ему становятся коротки рубашки, интересно, сколько он еще будет расти? Может, заказать кровать на вырост?» — подумал он рассеянно.
Окделл хмуро сопел у него за спиной:
— Вам бы все смеяться, монсеньор! — заявил он с обидой. — А меж тем, сегодня день, в который ваш предок закончил жестокое завоевание и зверское покорение всех шаддатов Кэналлоа, утвердившись в Дьегарроне. За вами придут духи!
— В самом деле? — восхитился Алва. — А выпивку принесут? Потому что, видите ли, юноша, у меня возникла небольшая проблема: мой оруженосец, вместо того чтобы разливать вино, проводить время за карточными играми и петушиными боями, и, что особенно важно, не путаться под ногами, ведет себя, как старая деревенская бабка, и засыпал мне весь рабочий кабинет какой-то гнусной травой.
— Это осока, эр Рокэ, — оскорбился как всегда услышавший только последнюю фразу Ричард. — К сожалению, мне не удалось найти рябину. Во всех книгах пишут о ее мощнейшей отпугивающей силе.
— Вот поэтому вы ее и не нашли, — со скучающей миной подхватил Алва. — Ни одна девушка в здравом уме никогда не снимет с шеи рябиновые бусы, ведь тогда ее немедленно выпьют бледные духи юга. У них черные глаза, длинные белые волосы и омерзительный нрав. Стоит какой-нибудь мечтательнице принести свои бусы в дар, надев их на статую оленя, как пробуждается вековое проклятье, и утром несчастную находят бездыханной…
— Арно мне немного иначе рассказывал эту историю, — озадаченно сказал Ричард. — Но эра Лионеля вы описали в точности, он именно такой.
Алва поперхнулся.
— Вот видите, вы уже кашляете, — укоризненно заявил неугомонный Окделл. — Это повеяло разверстыми вратами Заката!
— Какими вратами? — опешил Алва.
— Не время шутить, монсеньор, — строго сказал Дик. — Сейчас за вами явится… — Он сверился с каким-то списком, приосанился и продекламировал:
— Первым приходит последний нар-шад Дьегаррона, пожертвовавший собой герой, принося под мышкой отсеченную голову! Невыносимый холод и леденящее душу дыхание призрака…
— Юноша, — прервал его Алва, откашлявшись в платок, — поправьте меня, если я скверно слушал капеллана в Лаик, но разве из Заката не должно веять жаром? Последний — пока упрямец не женится, — из Дьегарронов и так у меня в караульной, и на неупокоенного духа он походит мало, я вам это докажу. Хуан! Капитана охраны ко мне!
Хорхе Дьегаррон возник в дверях не хуже иного призрака: бесшумно и с выражением высокого трагизма на челе.
«И этот влюблен, — раздраженно подумал Алва, потирая разнывшийся висок. — Лучше бы настырный Окделл нашел средство от любовной горячки. Ладно бы она поражала сердца, ничего не имею против, но ведь проклятая хтонь начисто уничтожает ум».
— Хорхе, — заявил он вслух, приняв величественную позу. Окделл где-то за его спиной благоговейно всхрапнул. «И нос ему надо проверить», — обреченно додумал Алва, сделав пометку в углу приказа о снабжении Южной армии. — В память о том, как мой прапрапрадед,— как вы сказали, юноша? Зверски покорил и кровожадно завоевал? — В общем, завоевал вашего, хотите ли вы у меня что-нибудь потребовать?
Голубые глаза капитана кэналлийских стрелков не утратили безнадежной обреченности ни на суан.
— Нет, соберано.
— Поп-ро-сить чего-нибудь, — подсказал Алва, наклоняясь вперед.
Дьегаррон моргнул.
— Нет… соберано?
Алва устремил на него пронзительный всепонимающий взор. Дьегаррон быстро огляделся по сторонам и преданно уставился ему в глаза.
— Проклятье, — милостиво резюмировал Алва. — Не выношу это гордое терпение. Подойдите, Хорхе, я набросаю короткую записку капитану королевской охраны, это позволит вам вытащить его хоть с приема, хоть с личной мессы кардинала. Государственная необходимость! Требование Первого маршала! Вот, держите. Забирайте Лионеля и проваливайте ко всем кошкам оба. Вы поняли меня, Хорхе? Чтобы духу ни вашего, ни ваших предков здесь не было, вы пугаете мне оруженосца.
Дьегаррон подхватил наспех сочиненную записку, прижал ее к сердцу и исчез так стремительно, словно покинувшие врата Заката духи нацелились лично на него.
Алва потер лоб, разглядывая так и не уменьшившуюся кипу преважных документов на столе. Усилием воли подавив мальчишеское желание все же опрокинуть на них шандал с горящими свечами, он позвал:
— Юноша! Не спите, в эту страшную ночь спать нельзя! Несите вина!
— Две корзины, монсеньор? — уточнил вновь обиженно запыхтевший Ричард.
— Зачем две? — удивился Алва. — Разве мы собираемся утрачивать человеческий облик? Одну!
— А эр Лионель? — растерянно переспросил Ричард. — То есть насчет утрачивать облик я не уверен, считается, что дух Белого Оленя…
— Причем тут Лионель, — простонал Алва.
— Вы же только что за ним послали, — прошептал Ричард, отчаянно краснея и указывая глазами на дверь. — Потомка нар-шада Дьегаррона, который по вашей извращенной прихоти служит у вас начальником охраны.
Алва со стоном выдохнул.
— Юноша. Служить соберано — величайшая честь в Кэналлоа. Хорхе лично перестрелял всех, кто пытался встать у него на пути. Когда старшие сыновья Саэты, Вильянерос и Каррахо остались последовательно без уха, глаза и руки, я понял, что это торжество преданности необходимо взять в узду. К Лионелю же я его отправил, чтобы дать тому повод ускользнуть из придворного могильника, и очень рассчитываю, что оба моих друга сегодня прекрасно проведут время сегодня где-нибудь без меня! Хочешь победить одного демона — выпусти на него другого демона, как пишут в этой вашей священной Эсператии. Или это не там… Другими словами, учитесь уже видеть истинные цели людских поступков!
— А… зачем эру Лионелю демон? И, тем более, повод? — растерянно переспросил Ричард.
— Просто принесите вина, — пробубнил Алва из-под закрывающей лицо руки.
За дверью негромко вскрикнула и зарыдала дама, раздался звон бьющегося стекла. Алва поднялся и стремительно вышел в увешанный фамильными портретами коридор. Пара бутылок превосходного кэналлийского была безвозвратно утрачена, багрово-алый оруженосец смущенно мялся у стены, над залитыми коврами самой мрачной из теней колдовал Хуан Суавес. Перед портретом соберано Гонсало застыла, горестно рыдая, девушка в одной рубашке с горящей свечой в руке. Слезы безостановочно струились по ее бледному прозрачному личику.
— Какая прелесть! — процедил Алва, оглядывая ее с ног до головы. — А когда пробило полночь? Разве обесчещенные девы приходят не в самый страшный час заката? И даже не приносят с собой голову злодея? Окделл, что вы стоите, вам кажется в порядке вещей, что по моему дому бродят полуголые дамы? Проводите ее в людскую, бедняжке надо одеться!
— Я понял, монсеньор, — прошептал Ричард, вытаращив глаза. — Я все сделаю! Я уведу ее от вас! Эрэа, позвольте вашу руку…
Шагнув к ней, Ричард с размаху наступил на едва видимую, колеблющуюся в свете свечей тень. Со страшным криком призрак закружился на месте, задев Алву развевающимися одеждами, и истаял.
— Кэналлийскую ведьму прогнать просто, — сказал Алва, заняв ее место перед портретом и внимательно изучая черты своего гордого и заносчивого предка. — Тем более, если малютка лжива и обвинения ее выдуманы. Вы когда-нибудь обращали внимание, юноша, как часто насилие приписывают красивым и занятым делом мужчинам, которым решительно некогда страдать вечной любовью и роковыми страстями, а верная подруга у них и так есть?
— Но если такой мужчина влюблен в добродетельную даму? — спросил Ричард, становясь с ним рядом. — А дама не отвечает ему взаимностью?
Алва вздохнул:
— Скажите, юноша, что мужчине делать с добродетельной дамой? Писание с ней читать?
— Не знаю, монсеньор, — задумчиво сказал Дик. — Матушка считает, что добродетельных дам не осталось. Это ведь Дева Констанс, эр Рокэ, это она приходила за вами?
Алва пожал плечами.
— Девой сия особа была весьма относительно. После того, как она попыталась соблазнить соберано Гонсало, явившись к нему в одной рубашке и со свечой, как вы видели, а он ее не пожелал, дева не то бросилась на меч, не то утопилась в садах Алвасете. Но, видите ли, юноша, фонтаны в Алвасете строили мориски, и глубина там по колено. Впрочем, и кровавого пятна на рубашке нашей гостьи я что-то не разглядел. Добросовестные историки полагают, что Констанс Сэц-Меран прожила после этой царапнувшей ее гордость истории долгую и счастливую жизнь, рассказывая свою версию событий всем, включая своих многочисленных внуков. А вот воздаяние настигло ее уже после смерти. Знай я способ отпустить бедняжку, я бы так и поступил. Мучительно для женщины две сотни лет ходить в одной и той же рубашке. Да и немодно. Очень неприятные следы оставляют после себя добродетельные дамы, юноша. Ваша матушка ведь добродетельна?
— Разумеется, — запальчиво выкрикнул Дик. — Как вы смеете сомневаться!
— Я неплохо знаком с женской натурой, — сказал Алва, проходя дальше вдоль вереницы портретов. Перед изображением смеющейся черноволосой женщины он остановился и прикрыл на мгновение глаза, склонив голову. — Моя мать, соберана Мария де лос синко Долорес, добродетельной не была. Сестра рехидора Марикьяры не носила корсета, скакала верхом в мужском седле и сама мяла босыми ногами виноград, когда приходило время сбора росольо. Соберано Алваро полюбил ее без памяти и увез прежде, чем Дома заключили брачные договоры и получили королевское одобрение. Клянусь, Окделл, лучше бы ко мне приходила она, по крайней мере, доре Долорес Алва и впрямь было, на кого пожаловаться первые два месяца ее греховной семейной жизни.
Ричард просиял.
— Опять вы наговариваете, эр Рокэ! Ваша достойная матушка была добродетельнейшей из женщин, сама мяла виноград, вы говорите! Не думаю, конечно, что она смогла бы с одного удара убить барана и пошить из шкуры волка одежду супругу, как святая Юлиана, но ведь у вас другой климат. В Кэналлоа же нет волков, эр Рокэ? А, еще лавины. Моя матушка может криком спустить с окружающих Окделл гор лавину. Ну-у, безопасность дорог, понимаете? Лавин у вас тоже нет? Моя сестра Айрис пока слабовата здоровьем, и ее держат дома, но когда она окрепнет, я ее приглашу и…
— И в Олларии тоже сойдут лавины, я понял, — согласился Алва. — Вы разбили вино, юноша. Сделайте одолжение, принесите пару бутылок росольо из внутреннего погреба, если сегодня мы вспоминаем историю моего Дома. Пройдите через двор.
— Я принесу, монсеньор, — торжественно сказал Ричард. — А вы все же вернитесь в кабинет. Там свечи, осока. А у вас работа.
Алва смерил его высокомерным взглядом, поклонился портрету матери и направился к своему кабинету. За его спиной Окделл с грохотом слетел вниз по лестнице, хлопнула дверь, ведущая в малый двор, засвистел ветер. Алва шагнул к окну, вгляделся в ночь. Вдали на колокольне Святой Октавии пробило четверть первого. Внизу, обзаведясь сразу четырьмя тенями от расположенных по углам двора факелов, Ричард Окделл, пригнувшись, упрямо пробирался против ветра в винный погреб. Обретший очертания многоруких чернокрылых женщин ветер бился в ловушке арок и галерей. Алва усмехнулся и направился к себе.
— Холодно, — проскрипел кто-то из-за приоткрытой двери.
— В самом деле? — уточнил Алва. — В середине Летних Ветров?
— Холодно.
Дверь со скрипом открылась. Невысокий, худой, рыжий человек с лицом землистого цвета протянул к нему трясущиеся руки. — Холодно.
— А свечи-то внутри, — задумчиво сказал Алва. — Гафе, если я не ошибаюсь? А вы с чем пожаловали? Уж не с местью ли коренного населения моего многострадального полуострова? Чем вас упокоить? Назвать по имени не помогает, это я вижу.
— Четырежды семь лет неудач, — заскрипел рыжий, медленно надвигаясь на Алву. — Четырежды семь лет тоски и несчастий…
— Монсеньор, — неуверенно спросил Ричард у него за спиной. — Вы приглашали графа Манрика или это лучше прогнать?
— Лучше, юноша, прогнать, хоть это и крайне негостеприимно, — признал Алва. — А вы знаете, как?
— Добродетелью, — сказал ранее ни разу не давший повода заподозрить себя во владении искусством шутить Ричард Окделл и с размаху огрел не перестающего стенать гафе бутылкой по рыжей макушке. Тот рухнул навзничь и медленно истаял, прихватив с собой и потеки очередного бесславно растраченного вина.
Алва повернулся к Ричарду и требовательно поднял бровь.
— Я читал, — заявил тот, — что коренное население полуострова вы, то есть ваши предки, извели своим вином, то есть виноградниками. Вы все распахали и засадили виноградом, людям стало нечего есть, и они все умерли. Поэтому их призраки боятся вина. Но если вы сердитесь, я схожу еще за корзиной, только во дворе ветер…
— Это не ветер, — мрачно сказал Алва. — Это менины, они уносят хорошеньких юношей. Но вам, разумеется, ничего не грозило.
Ричард надулся так трогательно и серьезно, что Алва поправился:
— Светловолосому юноше трудно показаться красавцем кэналлийцам. Свежа еще память о морисском завоевании. Вы же сами меня сегодня весь вечер потчуете занимательной историй в призрачных воплощениях.
— А эр Лионель? — поразил его в очередной раз несгибаемо прущий по тропе своей мысли Окделл.
— А Хорхе Дьегаррон любит играть с огнем, — отрезал Алва. — Стрелку и положено любить опасность. Вернемся уже, в самом деле, в кабинет. Я придержу дверь, входите первым, юноша. Должна же хоть одна бутылка пережить эту дивную ночь.
Оглядев напоследок пустой коридор, Алва вернулся к себе, тщательно заперев обе двери с вырезанными на них черными вихрями. Его взгляд задержался на работе старых мастеров без всякого одобрения. «Не похоже», — негромко пробормотал Алва и повернулся, наконец к столу. За ним сидел огромный полосатый кот и прижимал уши, мотая огромной башкой — уворачивался от настойчиво гладящей его руки сияющего восторженной улыбкой Повелителя Скал.
— Соболезную, — сухо сказал Алва коту. — Терпи, от него еще никому не удавалось отбиться, даже закатному псу.
— А это ваш кот, эр Рокэ? — спросил блаженствующий Окделл. — А я думал, вы не держите животных. Вчера я просыпаюсь, а он у меня на груди сидит и мурлычет так громко.
Взятую из корзины бутылку Алве все же удалось осторожным медленным движением поставить на стол.
— У вас на груди сидела песанта, юноша? — осведомился он светски. — И вам понравилось?
— Я подумал, может, можно его себе оставить, — в который раз за вечер насупился Ричард. — Не хотите его взять?
— Я очень надеюсь, — медленно и раздельно сказал Алва, — что ваше пожелание оставить мне этого кота не приравнивается в вашем воображении к пожеланию умереть во сне от удушья, не так ли? Потому что в народной традиции Кэналлоа дела обстоят именно так. А закатной твари место в Закате. А ну брысь!
Кот развернулся всем громадным телом, лениво зевнул, показывая розовый язык, и медленно истаял в воздухе.
— Мне удастся уже выпить в своем доме вина? — спросил Алва у затканой ласточками шпалеры. — Как будем подводить итог, Ричард, общей суммой? Или менины и песанта приходили к вам, а ко мне только недообесчещенная малютка и далекий предок графов Манрик?
Ричард недоуменно заморгал.
— Я имею в виду, стоит ли нам ждать кого-то еще, — пояснил Алва. — Впрочем, кошки с ними, подайте лучше гитару.
— А Хорхе Дьегаррон считается, монсеньор? — уточнил Ричард, нахмурив лоб.
Алва не ответил, с размаху ударив по струнам. Когда он запел, комната начала медленно заполняться перестуком десятков маленьких башмаков, неясные тени сползлись из углов, понемногу воплощаясь в невысоких кособоких человечков, одетых в залатанную одежду, с колпаками на головах.
— Кто это, эр Рокэ? — перекрикивая струнный звон, проорал Ричард. — Они мнут мою осоку!
— Дуэнде, — ответил Алва и засмеялся, откидывая голову назад. — Танцуйте, Ричард, вам можно — они родня вашему малому народу. Танцуйте, не то утащат! И помните: стоять нужно слева, они хромают на правую ногу!
Неловко взмахнув руками, Ричард Окделл закружился в каком-то диком танце, не надорском и не кэналлийском. Перевернувшись без всякой посторонней помощи, пролилась бутылка вина, дуэнде запели все разом, но каждый на свой заунывный мотив, напоминающий свист ветра в прибрежных скалах, кто-то наступил ему на ногу, заорала где-то под окнами кошка — и Рокэ Алва проснулся на кушетке в своем кабинете. Бутылки со старинным вином чопорно выстроились в ряд у догоревшего камина, Ричард Окделл спал на полу, мерно посапывая во сне, а на груди у него устроился огромный кот, уютно и невинно мурлыкающий.
— Плохо стараешься, — усмехнулся Алва. — Хотел бы я посмотреть на того, кто окажется незыблемее Окделла. Ну-ка, брысь!
Кот посмотрел на него с недоуменным презрением и подобрал под себя лапы.
— Не слушаемся, значит? — уточнил Алва. — Полагаем, что с новым Повелителем будет лучше? Ну-ну.
Ричард вздохнул во сне и перевернулся, подгребая истошно заоравшую закатную тварь под бок.
— А ведь у тебя была прекрасная возможность — удрать в Закат и не возвращаться, — назидательно сказал Алва. — И это ты, милочка, еще его псину не видела.
В кабинете пахло оплывшими свечами и начинающей подсыхать осокой. Хуан с подносом с завтраком и письмом от Лионеля Савиньяка негромко постучал и, не дождавшись ответа, оставил поднос у дверей. Кот и кэналлийский герцог обменялись высокомерно вопросительными взглядами и не шелохнулись. Герцог Ричард Окделл спал, распустив губы и улыбаясь во сне.