Archive of Our Own

Один древний мудрец говорил, что человек по своей природе добр и совершает зло лишь по вине жизненных тягот. Другой считал, что дурная природа присуща человеку с рождения и превозмогаема лишь воспитанием и ритуалом.

Они оба ошибались. Повидав на своем веку сотни людей и взвесив в собственных ладонях их причины и чаянья, слова и деяния, он знает, что человеческая натура, часть великого миропорядка, не приемлет ни абсолютного добра, ни абсолютного зла. Каждый человек способен на добрые и злые поступки, и путь, который он избирает, зависит ни от чего иного как от воли случая.

И когда она, невинная и порочная, смотрит на него с испуганным удивлением, словно только сейчас его заметила, он чувствует, что пропал.

Потому что на самом деле не существует ни добра, ни зла.

Отныне для него не существует вообще ничего, кроме улыбки этой женщины.

У его матери светлые иноземные глаза и непокорные волосы, окружающие лицо темным ореолом, — он не может представить ее с женской прической, в мерцании драгоценных шпилек и подвесок, но помнит, что раньше в ее прядях прятались ракушки и бусины, цветные нити и перья. Варварка, неодобрительно говорил дядя, в очередной раз приводя Лань Чжаня и Лань Хуаня к ее порогу, на что она лишь презрительно кривила губы и увлекала сыновей за собой.

От его матери пахнет ветром и дикими травами, которые она собирает вокруг дома. Иногда она угощает братьев чаем — непривычно сладковатым и пряным, настоянным, по северному обычаю, на цветах, ягодах и кореньях — и рассказывает о местах, где ей довелось побывать, и об увиденных там чудесах.

— Дуньхуан… Это дальше, чем Цишань? — Лань Хуань понятия не имеет, где этот Цишань, но знает, что дядя часто ездит туда на Совет кланов и возвращается всегда усталым и раздраженным — наверное, потому что дорога туда нелегкая.

— Дальше, гораздо дальше, — смеется она. — Мир огромен, больше, чем ты можешь себе представить. Насколько он велик, понимаешь, лишь слушая рассказы людей, которые путешествовали за сотни ли отсюда и слушали там других путешественников. Подчас эти истории такие невероятные, что кажутся сказками… а может быть, это и есть сказки. О караванах, везущих шелка и пряности через море золотых песков, и об огромных кораблях с человеческими глазами, и племенах людоедов с песьими головами, и даже о далекой северной стране, где царит вечная ночь и всегда лежит снег, а небо озаряют отблески от меха огненных лисиц…

— Как красиво, — восхищается Лань Хуань. — Я тоже хочу это увидеть! Поехали, поехали прямо сейчас!

Улыбка замерзает на ее губах, и Лань Хуань, еще не понимая, запоминает это, как запоминает сотни других моментов, когда сделал неверный шаг и нарушил хрупкое, словно корочка льда на снегу, равновесие вокруг него. Брат недовольно дергается и всхлипывает в своем кульке, словно тоже почувствовав смену настроения.

— Вам пора возвращаться, — говорит мать.

У его матери печальные песни на незнакомых ему языках, смуглые руки со старыми шрамами и тонкие птичьи кости. Но это он осознает только несколько лет спустя, а сейчас она кажется такой же вечной и неотъемлемой частью его жизни, как заученные до последней черточки силуэты гор вокруг.

Немыслимо себе представить, что когда-нибудь он проснется в мире, где ее больше нет.

Цикады надрываются так, что их стрекот отдается в ушах пульсирующими волнами — а возможно, это подкрадывается головная боль.

Бумага, которой заклеено окно, порвана в нескольких местах, неряшливо колышется под дуновениями тяжелого воздуха, и взгляд, блуждающий по кичливой обстановке — лак и позолота, грузная мебель и кричащая яркость дешевого, смешанного с хлопковыми нитями шелка — невольно то и дело возвращается к этим прорехам: странным образом они оскорбляют глаз меньше; возможно, потому что, в отличие от всего остального в этой комнате, не пытаются казаться чем-то иным.

Лань Сичэнь вежливо отхлебывает безвкусный чай. От полуденной жары отчаянно клонит в сон, и ему требуется все самообладание главы ордена, чтобы не начать клевать носом. Впрочем, хватает одного взгляда на А-Яо, чтобы устыдиться: тот сидит с идеально прямой спиной и выражением живейшего внимания на лице, словно и не корпел всю ночь над очередной грудой донесений. Лишь по мельчайшим признакам, заметным для того, кто провел с ним бок о бок много лет, можно понять, что собеседница вызывает у него растущее раздражение. К своей чашке он даже не притронулся.

— Госпожа Чжан, — терпеливо говорит он, прерывая ее словоизлияния. — Мы крайне признательны вам за все, что вы делаете для этой деревни, и за то, что пожертвовали своим временем, чтобы в таких деталях рассказать нам об этом. Но мы с главой Лань сегодня проделали долгий путь, чтобы узнать, как умер ваш муж.

Се Юй, вдова Чжан, обиженно замолкает — видно, что тему, для обсуждения которой она и пригласила заклинателей, ей на самом деле не так уж и хочется обсуждать. Возможно, из-за белил, скрывающих ее лицо, оно кажется странно неживым — как у куклы или актрисы в театре, отыгрывающей преувеличенно яркие эмоции.

— Мой муж привел в дом женщину. Она наплела, что оказалась в бедственном положении — а муж мой как благородный человек предложил приютить ее… Честно сказать, у меня были опасения, — она неодобрительно поджимает губы. — Девица явно была не из деревенских, да и одета не в рванье… Если беглая наложница из какого-то богатого дома, а ну как хозяева явятся за пропажей? А если еще обокрала кого-нибудь или еще что натворила… Но муж ничего не желал слушать. В тот же вечер заперся с этой дрянью на всю ночь.

— Он взял ее силой, — констатирует А-Яо, как подозревает Лань Сичэнь, искренне наслаждаясь возможностью называть вещи своими нелицеприятными именами, наплевав на правила этикета.

— Небеса с вами, господин заклинатель, мой муж бы пальцем не тронул женщину, если бы не видел, что она сама того хочет! Да она ему в ноги должна была кланяться за то, что приютил и не выдал, — куда бы она пошла?

Что-то в этой фразе неприятно царапает узнаванием, скребется в той части памяти, которую Сичэнь предпочитает не открывать. Странно, что в доме так тихо, отстраненно думает он вместо этого. И не скажешь, что здесь живут трое мальчишек.

— Так прошло несколько дней. А потом ему начали сниться кошмары… — она ежится. — Каждую ночь, а раньше спал, как сурок. Он весь похудел, ссохся — да только не желал ничего замечать. Сколько я его ни уговаривала сходить в храм и провести обряд изгнания, и девку эту туда притащить — уперся как баран, не пойду, говорит, и все. Я уже тайком от него в город съездила, нашла там странствующего заклинателя, попросила средство от нечистой силы. Он дал мне эту мухогонку и велел повесить ее на дверях спальни… я так и сделала. Да только тварь на нее даже не посмотрела — отмела в сторону вместе с дверью и набросилась на мужа…

Мельком глянув на начертанные на метелке вычурной скорописью символы, Лань Сичэнь качает головой: талисман “странствующего заклинателя” обеспечил дому разве что надежную защиту от кровососущей мошкары. А-Яо лишь невесело хмыкает: ему как никому знакома и наивная вера простого люда в заклинательскую премудрость, и происки шарлатанов, наживающихся на ней.

— Забралось на кровать… я закричала… кровь, зловоние… — госпожа Чжан картинно закатывает глаза и машет веером с таким ожесточением, словно раздувает огонь в жаровне. — Я в жизни такого страшного зрелища не видела. До сих пор стоит в глазах, как эта тварь вспарывает бедному мужу живот и вырывает сердце… А после выскочила в окно, только перегородки затрещали. И девка эта в ту же ночь исчезла, как не было.

— Как выглядела тварь?

— Ужасно, просто ужасно… У меня просто ноги слабеют, когда я об этом думаю.

— Может быть, вы могли бы описать более детально? — терпеливо просит Сичэнь. — Были ли у нее рога? Синяя кожа? Выглядела ли она плотной или нематериальной?

— Так темно было, господин заклинатель, — простодушно удивляется она. — Муж при свете спать не мог, велел гасить все лампы и окна наглухо закрывать.

После осмотра комнаты обнаруживается, что в трещине оконной рамы застряло несколько длинных черных волосков, а проломленная решетка испачкана кровью — судя по всему, человеческой. На кустах за окном они находят несколько светло-голубых и белых лоскутков, явно оторванных, когда кто-то в спешке продирался сквозь заросли.

— Так это платье, которое муж этой девке подарил, — всплескивает руками Се Юй. — У меня отрез голубого атласа лежал, тетушкин подарок, я его для себя берегла, думала, на праздник юбку себе пошью, а тут он как уперся — у тебя и так, говорит, тряпок полон дом, а барышне в деревенских обносках ходить не пристало. Так и отдал ей.

— А это что такое? — А-Яо брегливо снимает с куста побуревший лоскут. — И вот еще…

Дальнейший осмотр не дает возможности обмануться насчет природы “лоскутов”: от некоторых из них тянутся клочья длинных женских волос. Такие следы, в отличие от нематериальных духов, обычно оставляют лютые мертвецы, но они мало подходят на роль загадочной прелестницы.

Расспросы соседей не помогают разобраться в происходящем. В деревне не происходило ничего странного. Чжан Юцзинь — приемный сын городского богача, унаследовавший поместье в родной деревне его жены — слыл замкнутым и неприятным типом, но ни в чем предосудительном замечен не был: держал свое небольшое хозяйство, жил не роскошно, но и не бедствовал, в удачные годы на время посева и сбора урожая даже нанимая себе в помощь пару батраков с менее крупных дворов. Оные батраки отыскиваются без труда и пожимают плечами: хозяин как хозяин, на лентяев покрикивал, был скуповат, но обещанное платил вовремя. Наконец, на вопрос о присутствии в его жизни сторонних женщин сплетники в трактире заходятся хохотом — по их словам, Чжан Юцзинь на весь женский род смотрел с такой неприязнью, что само наличие у него супруги кроме воли приемных родителей объяснить нечем.

— То-то она каждый вечер мужа в трактир спровадит, а сама принарядится и к соседу… — рьяно поддакивает жена трактирщика, так что тарелки с дымящейся лапшой и чаши с вином подскакивают на подносе, грозя опрокинуться на пышную грудь. Се Юй в деревне явно любят не больше, чем покойного мужа.

Сосед — здоровенный мужик с такими волосатыми руками, что впору всерьез заподозрить его в оборотничестве — мнется, хмурит кустистые брови и кузнечными инструментами оперирует куда ловчее, чем словами. Представить его в роли душегуба, убивающего соседа в сговоре с коварной женой, получается с трудом — слишком много искреннего непонимания в по-детски прозрачных глазах — но они на всякий случай обыскивают его мастерскую и дом, сославшись на необходимость найти следы нечисти. Не находят они, разумеется, ничего, кроме пары предметов женского гардероба, кокетливо забытых на видном месте и, судя по всему, не замеченных простодушным хозяином.

Дело выглядит безнадежным, потому что ни других недавних смертей, ни незнакомцев, тем более красавиц в городских одеждах, никто из собеседников не припоминает.

Но после обеда прибывает подвода из города, а вместе с ней — тело.

Летнее солнце, птицы и дикие звери были немилосердны к покойнице, не оставив ей ни клочка целой кожи: в груде останков с трудом угадываются человеческие очертания.

— В кустах у дороги и валялась, — сообщает возница. — Кто-то постарался спрятать, ветками забросал, но зверье за это время все раскидало, и ее саму растащило. Мы же как ее нашли: едем, видим, лежит на дороге падаль какая-то, думали, лиса зайца задрала, а тут глядь — а это рука человеческая!

— Может быть, получится что-то узнать по одежде и украшениям?

Собеседник фыркает от смеха:

— Ей, бедолажной, даже волос не оставили срам прикрыть, а вы про украшения… Ничего на ней не было, ни тряпок, ни цацок.

— Да что там узнавать — обобрали до нитки, попользовали да прирезали, — сплевывает один из окруживших их любопытых. — Дело не новое, с десяток лет назад на перевале целая шайка бандитов орудовала. Когда заклинатели неподалеку башню поставили, главарей перебили, а оставшиеся присмирели, но, видать, взялись за старое.

— Далековато до перевала, — с сомнением замечает Лань Сичэнь, на что собеседник лишь равнодушно пожимает плечами.

— Страсти-то какие, господа заклинатели, — воодушевленно ужасается Се Юй, протолкнувшаяся к ним сквозь толпу. — Ведь всего с пол-луны назад этой самой дорогой проезжала. Разве что обережные благовония беду и отвадили… тогда, помню, вся одежда ими провоняла: невестка и гроб, и весь дом так окурила, что не вздохнуть было — хоть задавитесь, дескать, нашей благодетелью, а сколько денег на это растранжирила…

Вот оно. Лань Сичэнь словно слышит звон невидимых колокольчиков в потревоженной зверем или птицей сети — и по тому, как замирает А-Яо рядом, понимает, что тот тоже это почувствовал. Он даже не знает, что это — опыт, интуиция, рука провидения — откуда эта уверенность, что поездка в деревню все-таки не была пустой тратой времени. Но так бывает каждый раз, когда оброненное слово, неверная реакция или лежащая не на своем месте вещь вдруг становятся ниточкой, потянув за которую, можно распутать клубок тайны.

— В вашей семье кто-то недавно умер?

— Деверь уже три месяца как помер. Удар случился — непросто, видать, оказалось чужим добром управлять. А невестке, гордячке этой, так и надо. Посмотрим теперь, как будет нос задирать, схоронив муженька. — Она даже не скрывает злорадства, впервые глядя на них прямо, и без своих ужимок и жеманности вдруг выглядит как просто некрасивая, постаревшая от злобы раньше времени женщина. — Говорят, прокляли их — и хорошо. Будь они все прокляты.

Усадьба семьи Чжан расположена в восточной части города. Вероятно, когда-то это было два обычных двора-сыхэюаня, расположенные по соседству, а ныне объединенные и обросшие множеством пристроек. С высоты комплекс смотрится внушительно: строгие линии флигелей, коридоров и галерей разбиваются пышной садовой зеленью и зеркальными пятнами прудов. Поодаль расположен небольшой родовой храм, а за внешней стеной протянулись аккуратные прямоугольники полей, расчерченные нитями оросительных каналов. Редко кто из простых людей может похвастаться такими обширными владениями — неудивительно, что Се Юй, у которой вырвали изо рта лакомый кусок, затаила обиду.

Когда они подлетают ближе, однако, становится заметно, что усадьба видала лучшие дни. На крыше местами не хватает черепиц, и дыры наскоро заделаны досками. Красный лак на резных колоннах выцвел и облупился. В середину лета, самый разгар сбора урожая, здесь должно быть оживленно, однако на полях не видно рабочих. Кое-где сорняки уже поднялись по пояс.

Слуга, посланный известить хозяев об их прибытии, явно не торопится, но наконец тяжелые ворота распахиваются, и им навстречу выходит сама вдова Чжан — перепутать ее с кем-либо невозможно. Одетая в траурное платье цжаньцуй из грубой необработанной ткани, с волосами, собранными в простой узел на затылке, без следа румян и белил, она выглядит изможденной, но держится строго и величаво — не женщина, потерявшая кормильца, а хозяйка дома.

— Мой муж почел бы за великую честь принимать таких гостей, — замечает она, когда они, обменявшись приветственными условностями, следуют за ней во двор. — Знай он, что сам Верховный заклинатель счел возможным посетить это убогое жилище…

“Убогим” дом семьи Чжан можно назвать разве что в угоду правилам приличия, да и “скромным” язык не поворачивается. За узорчатым каменным экраном, защищающим усадьбу от любопытных взглядов с улицы, раскинулся сад, с трех сторон окруженный зданиями. Минуя южные комнаты, сквозь резные внутренние ворота они проходят во внутренний двор, обрамленный крытыми переходами. Здесь расположено несколько прудов с изящными мостиками, со вкусом высаженные деревья и бамбуковые заросли. Внутренний двор украшают камни причудливой формы — едва ли их привезли сюда с озера Тайху, но человеку, который приказал разбить этот сад, явно нравилось любоваться ими и представлять себя чуть ближе к утонченной столичной жизни.

— Большую часть построил мой свекор, бывший уездный судья, — поясняет хозяйка. — Он женился здесь и взял за невестой богатое приданое и землю.

Слуги, снующие по двору с корзинами и мешками, пугливо косятся на прибывших. У одной девушки с громким звоном валится из рук кувшин с водой: заклинателей здесь явно видят нечасто.

Госпожа Чжан ведет их в главное здание, в зал, явно предназначенный для приема почетных гостей. Она указывает им на подушки, а сама садится по другую сторону стола, даже чуть дальше, чем требуют приличия, и целомудренно опускает глаза. Длинные рукава скрывают ее ладони, но видны деревянные четки, которые она перебирает. Подоспевшие служанки наливают чай и замирают поодаль — ждут дальнейших указаний и обеспечивают госпоже сопровождение — этикет не позволяет ей оставаться наедине с двумя незнакомыми мужчинами.

Они вежливо отказываются от предложения отдохнуть с дороги и объясняют хозяйке цель их визита.

— Ужасно, — качает она головой, не поднимая глаз. Бусины четок монотонно щелкают в ее руке. — Мы сами узнали два дня назад. Страшная, страшная смерть… Что теперь делать бедной А-Юй… Но, господа заклинатели, неужели вы думаете, что это имеет отношение к смерти моего мужа?

— Вы так не считаете?

Она неопределенно пожимает плечами.

— Говорят… мы слышали, что драгоценного деверя погубила женщина.

— Дух, принявший облик красивой девушки, — подтверждает А-Яо. — Скажите, у вашего мужа перед смертью не было увлечений на стороне?

— Никогда! — она поднимает раскрасневшееся лицо. — Чтобы он с другой женщиной… Мой муж был мне верен! Он даже никогда не думал завести законную наложницу, не говоря уже о том… о том, что вы имеете в виду. Он умер от удара, заработавшись допозна.

Судя по недоверчивому прищуру, А-Яо остался не впечатлен супружеской верностью покойного, но Лань Сичэнь, кашлянув, спешит сменить тему:

— Где был похоронен важ муж?

— Похороны назначены на пятый день месяца, — значит, прощание длится уже несколько недель — немалый срок даже для сына бывшего уездного чиновника. Видя их удивление, она поясняет: — В свою бытность судьей мой свекор был знаком со всей округой, поэтому многие приезжают издалека, чтобы выразить соболезнования. Пойдемте, я отведу вас к А-… к расположению пристанища.

Внутри дом несет на себе ту же печать былого величия и неуклонно проступающего упадка: давно не обновлявшийся лак, пыль, с которой не справляются немногочисленные слуги, пустые места, где раньше явно стояли вазы или ширмы. Возможно, думает Лань Сичэнь, задержка вызвана тем, что семья просто пытается скопить денег для похорон: приглашение монахов для погребального обряда и организация поминок с размахом, который не посрамит память покойного, — затратное дело, да и неизвестно, как продвигается торговля со смертью хозяина.

Им навстречу по коридору идут несколько человек, все — в белых траурных одеждах, и Лань Сичэнь моргает, сбрасывая наваждение: на какое-то мгновение ему кажется, что он очутился в Гусу.

Их проводят в залу, посреди которой на столе стоит гроб. В изголовье сооружен алтарь с дымящейся курильницей, расставлены тарелки с жертвенными угощениями. Несмотря на то, что крышка давно закрыта и запечатана, сладковатый запах гниения все равно пробивается наружу, смешиваясь с ароматом жертвенных благовоний. Словно не замечая это, кто-то сидит на полу у гроба, почтительно склонив голову.

Коленопреклоненная фигура поднимается им навстречу: это юноша лет шестнадцати такой изумительной красоты, что даже Лань Сичэнь, привыкший к тонким лицам своих соклановцев, невольно задерживает взгляд. Огромные глаза необычного светлого оттенка, брови вразлет, скулы, словно выточенные резцом искусного скульптора — природа словно в насмешку одарила такой привлекательностью человека, кому она не нужна, ведь ему предстоит отстаивать свое место в мире мужеством и деловой хваткой.

— Я сын покойного и наследник этого дома, Чжан Линь, — говорит он вместо приветствия. — Благодарю, что пришли попрощаться с моим отцом.

— А-Линь, — мягко прерывает хозяйка. — Почтенные заклинатели прибыли, чтобы расследовать смерть моего господина.

— Расследовать… — руки юноши сжимаются в кулаки. — Я знал, что здесь что-то не так! Умоляю вас, найдите того, кто сотворил это с моим отцом!

Лань Сичэнь кладет ладонь на крышку гроба. Жаль, что взглянуть на тело не выйдет — даже если бы скорбящее семейство согласилось вскрыть гроб, за такое время разложение уже зашло слишком далеко, чтобы делать какие-то выводы о способе убийства. Впрочем, пробивающаяся наружу темная энергия сама по себе довольно красноречива.

— У вашего отца были враги? Возможно, кто-то пострадал по его вине? — прямолинейно спрашивает он. Обычная нечисть редко отличается разборчивостью, поэтому, если тварь во всем доме больше никого не тронула, они скорее всего имеют дело с мстительным духом, явившимся поквитаться со своим обидчиком.

— Отец вел семейное дело, бывало, что и переходил кому-то дорогу… Но не настолько же, чтобы за это убивать.

Цзинь Гуанъяо с Лань Сичэнем коротко переглядываются. Они оба видели достаточно, чтобы понимать, насколько это наивное утверждение.

— Мне очень жаль, что мы встретились при таких печальных обстоятельствах, — простодушно добавляет Чжан Линь. — В детстве я мечтал стать странствующим заклинателем и помогать людям. Но увы, у отца нет других сыновей, а долг наследника такой семьи — ответственное бремя.

Увидев то, что хотели, они оставляют юношу с его скорбью и выходят вслед за хозяйкой в крытую галерею.

— Кто еще живет в поместье, кроме вас?

— Только почтенный свекор, после смерти матушки он один занимает покои в главном здании. Мы с мужем и сыном живем… жили в западном флигеле. Дочь замуж вышла, сейчас только на похороны приехали. Слуги все в отдельной пристройке спят.

— Мы можем поговорить с вашим свекром?

Госпожа Чжан мнется, комкая в руках платок.

— Отец сейчас не принимает гостей. Понимаете, в его годы потерять обоих сыновей… И это после всех несчастий, которые на нас обрушились!

— Несчастий? — настораживается Лань Сичэнь.

— Осенью А-Юй, племянник мужа, утонул в колодце. — Она выверенным движением чуть наклоняет голову, позволяя слезинке прочертить блестящую дорожку по щеке. — Он с рождения был болезненным, мы все так боялись за этого ребенка, так берегли его… Сестра души в нем не чаяла — она, бедняжка, так долго молила Небеса подарить ей сына. В тот же месяц слегла и сгорела как свечка.

— Как же получилось, что столь опекаемый всеми ребенок свалился в колодец и ему никто не помог?

— Это старый колодец на окраине, за теми полями… Мы его не используем уже лет двадцать, там плохая вода. Вечером рабочие разошлись по домам, так что поблизости никого не было, а хватились мы его только утром. К тому моменту он уже…

— Не могло ли это быть связано со смертью вашего мужа?

— А это вы мне скажите, господин заклинатель. Я знаю лишь то, что после смерти несчастного А-Юя беды преследовали нас одна за другой. Матушка, в ее-то возрасте, упала с лестницы и так и не оправилась, по весне схоронили. Загорелся амбар с зерном — когда мы опомнились, спасать было уже нечего, а пока тушили, погиб наш приказчик. Мужу кто-то попортил товар в лавке — всю партию пришлось выбрасывать, и это перед ежегодной ярмаркой… Сначала стал пропадать скот — мы не придали этому значения — решили, что поблизости завелся хищник, наняли сторожа… Но потом начали исчезать люди. — Она стискивает платок в пальцах. — У нас никто больше не хотел работать ни за какие деньги, даже сейчас некому убирать урожай… Я не знаю, как мы переживем эту зиму. Неужели настанет день, когда мне придется отправить сына просить милостыню?

— Я сочувствую вашему горю, — говорит А-Яо медовым голосом, который использует, когда не сочувствует никому и прежде всего рассказчику. — Почему же вы не обратились за помощью к заклинателям раньше?

— Муж не позволял. Да простят меня Небеса, что я пошла против его воли, согласившись принять вас.

— Вы правильно поступили, — успокаивающе говорит Лань Сичэнь, кидая укоризненный взгляд на А-Яо. — Будьте спокойны, мы во всем разберемся и обязательно найдем того — или то — что виновно в ваших бедах.

— Я каждый день твержу себе, что должна быть стойкой перед лицом несчастья, что Небеса мудрее и милосерднее нашего разумения, — через силу улыбается она. — Но, кажется, весь город уже говорит о том, что нашу семью постигло проклятие.

Хозяйка покидает их, сославшись на необходимость совершить дневную молитву. Побродив по усадьбе и порасспрашивав немногочисленных домочадцев, они выясняют, что за последний год на полях Чжанов пропало не меньше десятка человек. Некоторые из них впоследствии объявлялись в родных местах, наотрез отказываясь возвращаться и твердя о наводнивших поместье демонах, — других, гораздо более многочисленных, так и не нашли.

— Нужно очень не хотеть иметь дел с заклинателями, чтобы молчать о таком, — замечает Лань Сичэнь.

— Или им есть что скрывать.

После траурной тишины и безлюдности дома Чжанов пестрая круговерть городской жизни захлестывает с головой, стоит им ступить на центральную улицу. Стоит полдень, и солнце палит немилосердно, пронизывая мерцающими лучами клубящуюся в воздухе пыль. Туда-сюда снуют повозки и спешащие по своим делам люди — только и успевай уворачиваться, чтобы не отдавили ногу колесом или не сшибли шестом с корзинами. Попрошайка, весь покрытый гноящимися ранами, требовательно тянет руку из клочка тени под стеной. Сквозь оконную решетку богатого дома на миг мелькает выбеленное женское лицо. В уши ударяет уличная какофония: бубенцы бродячих торговцев, зазывающие голоса лавочников и чья-то брань, крики ослов, кудахтанье кур и собачий лай. В ноздри — запахи жареного мяса, чеснока и рисового уксуса, навоза и человеческого пота. Город дышит и пульсирует вокруг них, одновременно прекрасный и неприглядный, как и сама жизнь.

На заклинателей косятся, и людской поток расступается перед ними, подобно реке, обтекающей препятствие. Цзинь Гуанъяо знает, что даже сейчас легко мог бы нырнуть в эту реку обратно, слиться с толпой — сменить расшитые золотом ланьлинские одежды и умао на скромное платье горожанина, стянуть волосы в узел, позволить себе ссутулиться и опустить голову, расставаясь с маской человека, выросшего вдали от этих шумных зазывал, уродливых нищих и базарной брани, привыкшего к власти и роскоши. Он мог бы зайти в любую лавку и заговорить с владельцем, предоставив своей речи стелиться мягкими юньпинскими окончаниями, и никто бы не заподозрил в нем Верховного заклинателя. Но эргэ — эргэ скользит между ними невесомой тенью, такой же чуждый и не принадлежащий этому шумному земному миру, как и в тот день, когда Мэн Яо встретил его, пусть тогда он был не главой клана в сверкающих белизной одеждах, а мальчишкой, перепачканным в крови и дорожной пыли, едва держащимся на ногах от усталости.

Лань Сичэнь оборачивается и вопросительно смотрит на него, и Цзинь Гуанъяо, спохватившись, выныривает из своих мыслей и прибавляет шаг.

Владелец трактира на центральной улице, лично вызвавшийся прислуживать именитым гостям, весел и словоохотлив.

— Чжаны-то? Да кто же их не знает, на них, считай, наш город стоит. Старого Чжана когда-то в наш уезд судьей назначили — еще при отце нынешнего Сына Неба дело было, уж с полвека тому назад, если не больше… Ну, а там, как известно, власть имущим не до нас стало, собирались его перевести куда-то, да не успели, так и остался у нас, прижился, к дочери соседей посватался — а на ее приданое многие заглядывались…

Цзинь Гуанъяо задумчиво кивает, отпивая вино. Распадающаяся династия, все больше погружающаяся во внутренние дрязги, постепенно упускала бразды правления огромной страной — это объясняет, как такой значительный земельный надел оказался в собственности семьи Чжан, особенно если предприимчивый судья сумел приумножить свои владения, породнившись с местными богачами.

— Когда ему жалованье платить перестали, пришлось и самому торговлей да арендой заняться. Да только все равно, по старой памяти, по всем земельным спорам, или ежели наследство не поделили, или курицу кто чужую украл — все к старому Чжану шли, из соседних деревень, бывало, приезжали, чтоб рассудил. А он и не отказывал никогда, и решал всегда по совести.

— Неужто и взяток не брал? — изумляется Цзинь Гуанъяо, накрывая чашку зазевавшегося Сичэня ладонью, чтобы щедрый хозяин не плеснул в нее вина.

— Ну знамо дело, везли подарочки, чтобы задобрить, отблагодарить — как к такому человеку с пустыми руками. Да только все знали, что судить он все равно будет по справедливости, не посмотрит, что одна баба корзину яиц принесла, а другая на целого гуся расщедрилась.

— Такое отношение заслуживает всяческой похвалы, — говорит Сичэнь. — Но неужели у столь неподкупного господина не завелось за все эти годы недоброжелателей или завистников?

— Конечно, бывало, ругали, что не пошел навстречу, досадовали, что рассудил не по-ихнему… Но досада досадой, все мы люди, а когда человек праведный и уважаемый, в него камня не бросишь, самого тут же пристыдят. Нет, господин заклинатель, не было здесь никого, кто ему всерьез пожелал бы зла. Да его семья и для города всегда много делала — и работу давала, если у кого что случалось, и мост на свои деньги построила — от заклинателей-то небось… — трактирщик осекается — простите, господа, заговорился.

— Не случалось ли каких-нибудь громких споров в последний год?

— Да он уже лет пятнадцать уже как ушел на покой — возраст все-таки преклонный, захотел отдохнуть от наших мирских дрязг. С тех пор на людях почти не показывается, все сидит у себя молится — у него, говорят, не спальня, а монашеская келья, и изваяния Будд со всех сторон. Набожный очень стал…

Цзинь Гуанъяо терпеливо дожидается, когда поток дифирамбов этому местному божеству справедливости иссякнет, чтобы спросить:

— А что же его дети?

— У такого человека и дети под стать. Старший с юных лет всеми делами семьи заправляет, младший, даром что неродной, тоже всегда был почтительным сыном. Сестра их — тоже померла недавно, что же это делается — была барышня скромная, набожная, с женской половины носа не казала, а после смерти мужа обратно к родителям перебралась ребенка растить… не вырастила. И за что только Небеса его так в старости покарали, — качает головой трактирщик. — Сначала дочь, потом обоих сыновей в один месяц. Один внук и остался.

Цзинь Гуанъяо со вздохом придвигает к себе чашку эргэ.

Дальнейшие расспросы не приносят никаких результатов. Странных смертей, помимо происходящего на землях Чжанов, в городе не замечено — ну разве что трупов из реки за последние полгода выловили с полдесятка, ну так это, можно сказать, сезонный недуг — влюбляются по весне, а потом идут топиться, будто нам, господа заклинатели, работы мало.

Все в один голос твердят о добродетели семейства Чжан. Они поспособствовали строительству местного храма, моста и нескольких дорог, помогли приезжим лекарям открыть ныне процветающее дело и не стояли в стороне, когда несколько сотен человек осталось без крова из-за пожара. Семейство за свой счет хоронит покойников из бедных семей и покупает бумагу и писчие принадлежности для местной школы. Даже злые языки кумушек теряют свою остроту, стоит разговору зайти о госпоже Чжан.

— Очень благочестивая женщина. Ходит в наш храм каждую неделю, жертвует на нужды страждущих, еще и больных бедняков навещает…

— Здесь что-то не так, — не выдерживает Цзинь Гуанъяо, отойдя на пару чи от двери очередной лавки, владелец которой с добрую палочку времени распинался о добродетели семейства Чжан. — Не бывает настолько нравственных людей. На них того и гляди начнут молиться как на местного чэнхуана.

— Когда все привыкают считать кого-то нравственным, их поступки начинают оценивать иначе, — говорит Сичэнь и почему-то хмурится.

— Или они просто боятся. Если это семейство держит в кулаке все уездные власти, неудивительно, что никто не хочет переходить им дорогу. — Заклинатели уедут, как и явились, по своей заклинательской прихоти, такие же далекие от жизни простых людей, как погруженная в междоусобные распри императорская семья, а местные богачи останутся — настоящие властители этого города.

— Они бы вели себя иначе, — замечает Сичэнь, и Цзинь Гуанъяо с неохотой признает его правоту. Отдаленных селений, где немилости местных властей боятся сильнее, чем полумифических заклинателей, они оба перевидали достаточно. — Нет, семью Чжан в городе действительно любят и уважают.

— Во всяком случае, достаточно, чтобы не распускать язык с чужаками. — Цзинь Гуанъяо задумчиво смотрит на текущий по улице поток людей. Лавочники, торговцы, монахи — все они тем или иным образом связаны с Чжанами и зависят от их процветания.

Значит, нужно искать тех, кому благодарить семью Чжан точно не за что, а терять от их немилости нечего.

Он кивком подзывает тоненькую фигурку, замершую в тени у стены и провожающую прохожих испытующим взглядом — не замедлят ли шаг, не кинут ли повторный взгляд? Уличная, самая низкая в иерархии служительниц любви. Именно этой судьбой хозяйка когда-то стращала Мэн Ши, угрожая вышвырнуть ее на улицу.

— Господа желают купить цветы? Пион три медяка, георгина пять, хризантема двадцать… Но такому красивому молодому господину уступлю за десять, — воркует она, глядя на Лань Сичэня.

Цзинь Гуанъяо безрадостно улыбается, узнавая этот нехитрый прием, и подыгрывает:

— Что же, госпожа так уверена, что если я не так хорош лицом, как мой друг, то и мужеством одарен менее щедро?

Его награждают одновременно пренебрежительным и манящим взглядом.

— Я на своем веку много господ перевидала, едва ли найдется мужчина, которому удастся меня удивить…

Вблизи девушка выглядит совсем ребенком, и слышать от нее эту фразу, явно почерпнутую от более опытных подруг, и смешно, и грустно.

— Прости нас, юная госпожа, но мы не наслаждаться цветами сюда пришли. А вот если расскажешь, что в народе говорят о семье судьи Чжана, заплатим щедро.

— А что о них говорить, — дергает плечиком девчушка, ничуть не смущенная отказом. — Богачи наши, люди честные, порядочные — свое наживают, да о других не забывают.

— Неужели же совсем никому от них зла не было? — Цзинь Гуанъяо нарочито неторопливо достает из пояса серебряную монету и вертит ее а пальцах, отмечая, как неотрывно следят за ней блестящие черные глаза.

— Ну вы скажете тоже, господин заклинатель, — тянет она. — Где же это видано, чтобы человек жизнь прожил, никому не навредив? И святые ведь, бывает, муравья на дороге раздавят, не заметив.

— Так расскажи, кто на них может быть в обиде, а мы и отблагодарим.

Девушка колеблется — оглядывается через плечо и нервно облизывает губы. Монета продолжает гулять в пальцах Цзинь Гуанъяо, и она решается:

— Болтают-то у нас много чего, только выдумки в том, как осадка в дрянном чае. Сама я с ними никаких дел не имела, но, если господа желают, отведу вас к моей тетушке — она у них лет пятнадцать тому назад работала, знает разное.

Протянутую монету девчушка цапает у него с ладони проворной обезьяньей лапкой и моментально прячет, воровато зыркнув по сторонам.

Следуя за ней, они забредают на окраину города, где от каналов несет нечистотами, а ряды бедняцких домишек ютятся за покосившимися заборами.

А-Янь смотрит на гору мусора у двери, и по ее лицу пробегает тень, но она тут же растягивает губы в улыбке и зовет нарочито веселым голосом:

— Тетушка, это я! Зашла проведать, да не одна — господ вам привела!

Внутри слышится шевеление, словно кто-то в спешке поднялся с места, опрокинув то, что стояло рядом. Что-то со звоном раскатывается по полу, и кто-то чертыхается вполголоса. Через пару торопливых шагов дверь распахивается, открывая взору очень худую женщину лет тридцати с острым бледным лицом. Волосы выбиваются из небрежного узла и вьются по ее плечам, а свободной рукой она запахивает на груди ветхие одежды, словно защищаясь. Цзинь Гуанъяо хотел бы наивно предположить, что они подняли ее с кровати — но слишком хорошо узнает одутловатость, не вяжущуюся со впалыми щеками, пожелтевшие глаза с сеткой лопнувших сосудов и тяжелый запах в ее дыхании.

— А-Янь, совсем ума лишилась, — ахает она. — Какие мне теперь господа, еще и в этой дыре!

— Они поговорить хотят. Про господина Чжана спросить.

— Это так, — вмешивается Лань Сичэнь. — Мы с главой Цзинь прибыли сюда из-за твари, убившей Чжан Гуанмина, и опрашиваем соседей, чтобы узнать, кто мог затаить зло на семью Чжан.

Она окидывает их подозрительным взглядом с ног до головы и усмехается краем рта.

— Кто бы сомневался, что, как у них что случится, вы сразу примчитесь. Что ж, проходите, брать у меня все равно нечего. А ты, — она указывает пальцем на А-Янь — обожди за дверью, нечего тебе, сплетнице, тут подслушивать.

Все убранство комнатки состоит из низкого сундука, служащего хозяйке кроватью, и стола, заставленного пустыми бутылями из-под вина. Порывшись в каморке, женщина извлекает пару циновок, на вид еще более грязных, чем земляной пол, и жестом приглашает гостей сесть, а сама опускается рядом.

— Ваша племянница сказала, что вы когда-то работали у Чжанов. Не могли бы вы рассказать нам о них?

— Какая она мне племянница… Мы с ее покойной матушкой дружили, вот и все родство. А что там рассказывать? Выгнали они меня. Меня к ним в дом семья продала, когда я сама была девчонкой — у нас в деревне в те годы из-за войны голод стоял. Пару лет все шло хорошо — дом богатый, хозяева не обижают, кормят вдоволь. Но вот как отъелась и поздоровела, начал на меня заглядываться хозяйский сын. При жене-то руки распускать не решался, а потом она к родственникам уехала — тут он меня к себе в покои и утащил.

— Он над вами надругался? — вскидывает брови Лань Сичэнь.

Женщина смеется, и улыбка вдруг преображает обрюзгшее лицо, подобно проблеску солнца, — возможно, когда-то она и впрямь была хорошенькой.

— Скажете тоже, “надругался”... Эка невидаль, хозяин со служанкой позабавился. Это, господин, в каждом доме. Я, дура, конечно, рыдала поначалу — совсем девчонка же была, о замужестве мечтала — а потом за ум взялась. Родители мои к тому времени уже померли, землю за долги продали. Идти мне было некуда, да и кто бы меня без приданого взял? А господин Чжан, если ему не перечить, ко мне ласков был, подарки дарил, жене в обиду не давал. Самые светлые деньки в моей жизни были, особенно когда я от господина понесла…

Она замолкает и смотрит в пустоту, словно возвращаясь мыслями к этим дням.

— Ух как госпожа меня лупила, когда узнала, — взяла себе в голову, что я это специально, чтобы через ее голову к господину в любимицы прыгнуть. А тот и впрямь меня на руках стал носить. На кухню меня больше не отправлял, отселил от других слуг в отдельную каморку, кормил как на убой, чуть что, целителей приглашал. Он, понимаете, сына очень хотел.

— Но ведь у него есть сын, — прерывает ее Цзинь Гуанъяо, вспоминая красивое молодое лицо.

— Этот мальчик… — по ее лицу пролегает тень. — Он родился позже. А при мне старшая госпожа трижды мертвым плодом разрешилась, старый господин уже и парнишку усыновил, который ему с бумагами помогал, собирался ему поместье передать — пусть не родной крови, зато род продолжится. Так что ждали, ждали моего сыночка и господин Чжан, и старый хозяин с женой…

Помолчав, она со вздохом заканчивает:

— А как родилась девчонка, господин сразу и знать меня перестал. Сказал, на стороне нагуляла. А пару лун спустя госпожа на меня наговорила, дескать, на молодого господина смотрю косо, недоброе замышляю… Ну и выставили за дверь.

— Что стало с вашей дочерью? — тихо спрашивает Лань Сичэнь.

— Положила в корзину да оставила на краю дороги, — равнодушно говорит она. — Может, подобрал добрый человек, может, собаки разорвали, кто ее знает. — Встретив его взгляд, она добавляет, зло поджав губы: — Я сама-то на ногах не стояла, где мне было еще один рот кормить? Да и потом куда ее? Чтобы вон как А-Янь, на улице своими цветами торговала раньше, чем прическу начнет делать? Лучше уж так — может, в новом перерождении больше повезло.

— Вы не хотели отомстить господину Чжану? — прямо спрашивает Цзинь Гуанъяо. Все его талисманы молчат, Хэньшэн мирно спит у него на поясе, и он сам не чувствует от женщины темной энергии — она определенно человек, и выглядит слишком слабой и больной, чтобы представлять угрозу. Но наслать на недруга нечисть можно очень многими способами.

— За что мне ему мстить? — искренне удивляется она. — Он ко мне, безродной девице, добр был, сильно не бил, один раз с ярмарки вернулся, подарил мне ореховую шпильку с цветами лотоса. Нет, господин заклинатель, я на него зла не держу… Да только любят их у нас, на каждом углу про их добродетель кричат. А там вся семейка — снаружи блестящий лак, а внутри гнилушка. Так что несчастьям их я только радуюсь.

— А что насчет госпожи Чжан? Или ее сына?

— Кто же на невинное дитя зло держит, — как-то слишком быстро откликается она, явно не желая обсуждать эту тему. — Раз решили Небеса ему родиться, значит, так тому и быть. А уж какими путями, с чьего благоволения — не мое дело.

Пальцы до побеления сжимаются на костлявом запястье, и Цзинь Гуанъяо с удивлением понимает, что в ее голосе звучит не зависть и не ненависть, а страх.

— Что вы имеете в виду?

Она колеблется, а потом склоняется ближе, так что он чувствует ее несвежее дыхание, и продолжает почти шепотом.

— Я ведь была там, когда госпожа от бремени разрешилась, — меня послали горячей воды принести, я как раз с этой водой и вошла… Я, господин заклинатель, с тех пор много младенцев повидала, и роды принимала, и пресветлая Гуаньинь мне свидетельница — мертвый он был. Не дышал и не плакал, личико все синее — еще во чреве, стало быть, задохнулся.

— Вероятно, после этого повитуха или лекарь смогли вернуть молодого господина Чжана к жизни, — предполагает Лань Сичэнь. — Мы разговаривали с ним только сегодня утром, и он выглядит вполне здоровым.

— Вероятно. — Женщина неопределенно передергивает плечами и сжимает губы, явно не собираясь развивать свою мысль и вообще показывая, что пора бы гостям завершить свой визит.

— Как вы думаете, — прямо спрашивает Цзинь Гуанъяо, — кто стоит за “проклятием”, от которого страдает семейство Чжан?

— Мне-то почем знать, господин заклинатель, — хмыкает она, недобро осклабившись. — Это, как-никак, ваше дело — ищите виновных, восстанавливайте справедливость… А мне никакой справедливости уже не надо. Видать, ничего, кроме злобы, во мне не осталось, вот и гнию от нее изнутри.

Она протягивает платок, который комкала в руках на протяжении беседы, и Цзинь Гуанъяо сглатывает горечь узнавания: на ткани распускаются кровавые цветы близящейся смерти.

Они уже подходят к двери, когда их догоняют слова:

— Все говорят, что они много добра сделали — может, и сделали, а все равно… плохое это место. Сколько лет я там проработала — а все равно было не по себе. — Голос вздрагивает, выдавая, что его хозяйка поежилась. — Бывали ночи, когда я как будто бы слышала из-под земли женский плач.

А-Янь ждет их, нарочито безразлично прислонившись к стене дома, и Цзинь Гуанъяо готов поклясться, что еще мгновение назад она пряталась под окном и слушала каждое слово.

— Благородные господа узнали, что хотели?

— Мы вам очень благодарны, — вежливо кивает Лань Сичэнь, заставляя девчонку чуть не задохнуться от восторга — кто еще из ее подруг может похвастаться тем, что перед ней склонил голову заклинатель! — и доставая из-за пазухи еще несколько серебряных слитков. — Позаботьтесь о вашей тетушке. Ей сейчас не выпивка нужна, а лекарства.

— Откуда же вам знать, господин заклинатель, что я ваши деньги тетке на лекарей потрачу, а не себе на заколки да румяна? — весело говорит девушка, но глаза у нее серьезные, совсем не детские.

— Я не знаю, — улыбается Лань Сичэнь.

— Странный вы, господин. — Спрятав деньги и помолчав, она добавляет: — А тетушка вам не всю правду рассказала — она у себя сидит, не ходит никуда, оттого и не знает, как господин Чжан умер на самом деле.

— И как же? — оброненная фраза может оказаться попыткой покрасоваться, досужей сплетней, да чем угодно, но Цзинь Гуанъяо каким-то высшим чутьем понимает: вот она, ниточка, потянув за которую, они доберутся до сердцевины этого клубка тайн и недомолвок.

— А ты поцелуй меня на удачу, красивый господин, очень уж ты мне понравился.

Лань Сичэнь растерянно смотрит на Цзинь Гуанъяо.

— У клана Лань очень строгий устав, — кашлянув, приходит он на помощь. — Им не дозволяется…

Стремительной змейкой девушка скользит вперед — ее движения такие легкие, что невольно застают врасплох, — на мгновение приникает к губам Лань Сичэня и кидается прочь — лишь замирает, прежде чем нырнуть за угол дома и исчезнуть, и весело кричит:

— Чжан Гуанмин-то в свою лавку зазнобу водил, пока жена не видела! Вот и в ту ночь с ней был — спросите Цао-Цао из музыкального дома!

Лань Сичэнь касается губ — неужели, приходит какая-то нелепая, неподобающая мысль, уличная девка украла его первый поцелуй? — затем, нахмурившись, шарит по груди, пытаясь что-то нащупать под одеждами.

— Вытащила? — Цзинь Гуанъяо неодобрительно цокает языком. — Ничему тебя, эргэ, жизнь не учит.

Лань Сичэнь немного печально улыбается и достает кошелек — Цзинь Гуанъяо узнает потертую голубую ткань с серебряным шитьем — из рукава.

— То, что она вытащила, было мешочком с благовониями. Ей не помешает немного защиты от злых духов, а я не могу вечно сидеть у тебя на шее.

— У тебя будет возможность расплатиться со мной за обед, — сардонически говорит Цзинь Гуанъяо. — В конце концов, мы идем в музыкальный дом.

Они направляются обратно к центру города, не без облегчения оставляя за спиной ветхие дома и трущобный смрад.

— Как думаешь, что стало с дочерью Чжан Гуанмина? Если мать оставила ее умирать, но она выжила и затаила обиду…

— Это сюжет для уличной пьесы или дрянной новеллы, — резче, чем собирался, отвечает Цзинь Гуанъяо. — Холод, собаки, торговцы органами — мало простора для красивой мести.

Если бы за каждым брошенным на смерть ребенком стояла история, мир был бы куда лучшим местом.

В час собаки зал чайной забит до отказа: к этому времени люди закрывают свои лавки, возвращаются с работы в поле и, прежде чем отправиться домой, заглядывают сюда, чтобы поужинать, опрокинуть чашу-другую вина и потрепать языком с соседями.

Они с эргэ находят убежище на террасе, удачно заняв угловой столик. Несмотря на загруженность, хозяин заведения верно подмечает важных гостей — они не успевают оглянуться, как перед ними выстраиваются тарелочки с маринованными закусками, плошки с бульоном, в котором плавают золотые капли жира, дымящееся мясо с сычуаньским перцем. Местная кухня, конечно, не может потягаться утонченностью с банкетами в Башне Золотого Карпа, но доставляет куда больше удовольствия, которое не омрачает даже свежее разочарование.

Певичка Цао-Цао исчезла из музыкального дома незадолго до смерти Чжан Гуанмина, сам он это почтенное заведение не посещал, а иметь патронов на стороне для местных девушек не редкость, как объяснила им хозяйка, обмахивающая веером красное лицо. “Кто-то у нее был,” — с сомнением подтвердили ее товарки, “да только она, гордячка, никому не рассказывала, знай только хвалилась, что скоро скопит денег и выкупит свой контракт”.

Пусть они за целый день не приблизились к разгадке, они продолжат поиски завтра — даже заклинательскому телу и рассудку нужно давать отдых.

Цзинь Гуанъяо перегибается через перила, наблюдая, как под ними течет неспешная городская жизнь, и с наслаждением вдыхает посвежевший вечерний воздух.

— В детстве всегда завидовал господам, которые день и ночь распивали вино на узорчатых балконах и слагали стихи в окружении толпы певичек.

— Я тоже, — признается Лань Сичэнь.

— Распитию вина или праздности? — Цзинь Гуанъяо с интересом смотрит на него. Эргэ редко говорит о своем детстве.

— Свободе. И, — он едва заметно улыбается, — возможности читать стихи и болтать о пустяках с хорошим другом.

— Ночь благосклонна к дружеским беседам, — улыбается ему в ответ Цзинь Гуанъяо.

Полумрак смягчает черты лица эргэ, словно смывая с него груз ответственности, горькую память и добрый десяток лет. Хочется сесть рядом, чтобы смешался шелк рукавов, и замереть в блаженном покое, на мгновения забывая обо всех тревогах. Бумажный фонарь над ними привлекает ночных мотыльков и мошкару, и они слышат тихие шорохи, с которыми они врезаются в нагретую бумагу.

Он выпил немного, но дает о себе знать бессонная ночь и накопившаяся усталость, и он чувствует, что плывет. По телу разливается приятное осоловение, мысли ленивы и неповоротливы. В Башне Золотого Карпа это заставило бы его немедленно собраться и прочитать пару очищающих сознание мантр, но здесь и сейчас ему можно.

С эргэ — можно.

Но прекрасное лицо вновь омрачает задумчивость, словно туча, набежавшая на луну.

— Тебя что-то тревожит?

— Мертвая девушка.

Цзинь Гуанъяо в его сонном осоловении требуется несколько мгновений, чтобы понять, о ком он говорит.

— Ты думаешь, это как-то связано с “проклятием” Чжанов?

Лань Сичэнь задумчиво склоняет голову.

— У меня такое чувство, что все это как-то связано. Убитая девушка, смерти в семье Чжан, неспособность госпожи Чжан выносить наследника…

— Ты ведь не поверил всерьез россказням о мертвых младенцах и рыдающих призраках? — не дождавшись ответа, Цзинь Гуанъяо фыркает: — Да брось. Она работала у Чжанов больше пятнадцати лет назад. Если бы что-то происходило тогда, оно бы проявило себя раньше. Зачем ждать столько времени, чтобы отомстить?

— Или ее спровоцировало что-то из недавних событий… но маловероятно, что дух такой ярости столько времени оставался безвредным… или раньше что-то ее сдерживало.

— Здесь нет ни одного крупного ордена. Кто мог поставить печать такой силы, чтобы она продержалась пятнадцать лет?

Лань Сичэнь пожимает плечами — как и у Цзинь Гуанъяо, у него нет ответа на эти вопросы — и, не сдержавшись, зевает в рукав.

— Эргэ, должно быть, притомился сегодня, лобзая юных прелестниц? — ехидничает он.

Лань Сичэнь кидает на него укоризненный взгляд, но его щеки слегка розовеют.

— Это Ляньфан-цзунь привык к бессонным ночам, а по правилам моего ордена мне следовало давно находиться в постели.

— Можно подумать, ты когда-либо следовал этим правилам. — Он сам с трудом подавляет зевок и отодвигается от стола. Как бы ни был приятен вечер, им обоим действительно нужно отдохнуть.

Комната расположена в задней части здания, поэтому сюда не проникают запахи с кухни и из обеденного зала на первом этаже; вместо этого приятно пахнет свежим лаком и травами, отпугивающими от дома нечисть и более прозаические напасти — насекомых и грызунов. К горьковатому запаху полыни и аира примешивается едва различимый сладковатый аромат — то ли цветов, то ли благовоний. Возможно, где-то в соседней комнате возжигают курильницу. За бумагой окна продолжают надрываться цикады.

Лань Сичэнь уютно зарывается поглубже в покрывала — постель на удивление мягкая и удобная. А-Яо спит на своей кровати на расстоянии нескольких чжанов, отвернувшись лицом к стене. Слышать рядом чье-то глубокое ровное дыхание странно успокаивает, почему-то перенося не в месяцы ночевок в военных лагерях, а в детство, когда они с братом еще спали в одной комнате.

Половица за его спиной тихо скрипит, и постель прогибается под весом другого тела.

— А-Яо? — сонно спрашивает он. Замерз он, что ли?

— Тшшш.

Придвигается ближе, утыкаясь носом в шею Лань Сичэня, и от интимности этого жеста по спине бегут мурашки.

Кажется, алкоголь ударил ему в голову сильнее, чем он показывал — появится повод завтра его поддразнить, с нервным смешком думает Лань Сичэнь, не зная, как реагировать на это ощущение — пугающее, но не неприятное.

Чужая рука касается его плеча, невесомо скользит холодными костяшками к локтю и перебирается на бок.

“Спи,” — приказывает голос, звучащий, кажется, в самой его голове, и на Лань Сичэня вдруг накатывает необъяснимое чувство покоя, когда он с облегчением осознает, что это мама.

Конечно же, это мама пришла, чтобы своим присутствием прогнать кошмары.

Тени плывут по беленым стенам и полотку, сливаясь в силуэты сказочных чудовищ. Чужие пальцы ласково перебирают его волосы, чужие губы шевелятся, складываясь в слова. Ему кажется, что он различает мелодию колыбельной, которую каждая мать поет своему ребенку, и позволяет ей убаюкать себя, унести на темных волнах туда, где нет ни забот, ни тревог, ни страхов.

— Лань Хуань, — шепчет она. — Такой славный, красивый мальчик. Отдашь мне свое лицо?

В мгновение, когда его охватывает оцепенение, он одновременно осознает три вещи.

Первое — несмотря на то, что постель прогибается под чужим весом, он не чувствует тепла другого тела.

Второе — ее губы почти касаются его шеи, но когда она шепчет, воздух не движется.

Третье — его мать никогда не пела ему колыбельных.

Он скатывается с кровати, в прыжке хватая лежащий рядом меч и рассекая воздух за собой — конечно же, всего лишь воздух, потому что постель пуста. От простыней, только что казавшимися удивительно мягкими и уютными для постоялого двора, веет холодом и сыростью.

А-Яо долго щупает его пульс, прикрыв глаза и беззвучно шевеля губами, отсчитывая удары, — но в конце концов лишь растерянно пожимает плечами, отчего стыд, охватывающий Лань Сичэня, становится совсем невыносимым. Если бы его чем-нибудь опоили или зачаровали, можно было бы простить себе потерю бдительности, но вот так…

А-Яо досыпает оставшиеся до рассвета пару часов, а Лань Сичэнь сидит у него в изножье, положив на колени Шоюэ и вглядываясь во тьму — побороть брезгливость и вернуться в постель, где повалялась нечисть, он не в силах, до сих пор ощущая от простыней едва различимый запах гниения. От предложения лечь рядом он поспешно отказался, проигнорировав вопросительно поднятые брови — не лишним было посторожить, и в любом случае, снова заснуть ему этой ночью явно не удалось бы.

Как только бумажное окно озаряют блеклое рассветное солнце, они отправляются снова говорить с госпожой Чжан. Но разговора не получается, потому что их встречает новость: пропала ее дочь.

— Моя дочь не вернулась домой. Вчера утром она отправилась проведать семью приказчика — его мать прикована к кровати, а после смерти сына мужу с ней стало совсем тяжко… Я думала, что после этого дочь вернется домой, к мужу — но сегодня сестра А-Хуа, как обычно, пришла к нам на чай — и оказалось, что дочь у них не появлялась.

— Вы оповестили городскую стражу?

— Мне не хотелось бы поднимать переполох раньше времени…

— Ваша дочь пропала, а вы думаете о приличиях? — жестко говорит Цзинь Гуанъяо, отдавая себе отчет в том, что злится — гораздо сильнее, чем того требует ситуация.

— Я… понимаете… — она хватает ртом воздух. — Наш приказчик… у него были чувства к моей дочери, и у меня есть основания подозревать, что она ему отвечала… И после пожара ходили странные слухи — будто его видели в городе. Я боюсь… что он мог притвориться погибшим, что они были в сговоре и собирались бежать… Какой позор будет, если это раскроется…

Он смотрит на нее неверящим взглядом, но Лань Сичэнь перебивает его:

— Где живет семья приказчика?

Дом семьи Ю расположен неподалеку — небогатый, но добротный, окруженный небольшим садом. Видно, что за ним давно не ухаживают — трава поднялась до пояса, цветы не видно за сорняками, а земля вокруг сливы усеяна гнилыми плодами.

Цзинь Гуанъяо собирается постучать — но дверь не заперта и со скрипом открывается от его прикосновения.

В комнате душно — такое впечатление, что окна не открывали месяцами — и витает густой запах благовоний. На всем лежит толстый слой пыли. В углу стоит замызганная ширма, за которой виднеется человеческий силуэт.

— Госпожа Ю? — зовет Лань Сичэнь. — Нас послала госпожа Чжан.

— Заклинатели, что ли? — доносится из-за ширмы скрипучий старческий голос. — Знаю-знаю, давно жду, когда до моих хором дойдете…

— Госпожа Чжан послала дочь вас проведать. Соседка видела, как она вошла в дом, — разумеется, с никакой соседкой они не разговаривали, но что-то подсказывает ему приврать. — И потом она пропала. Вы не знаете, где она?

— Эта девчонка-то? На рынок ускакала.

— Какой же это рынок сегодня, бабушка? — медленно спрашивает Цзинь Гуанъяо, переглядываясь с Лань Сичэнем и кладя руку на меч. Эргэ согласно кивает и начинает бесшумно приближаться к ширме. Он сам медленно обходит небольшую комнату, ища взглядом, не мелькнет ли что-нибудь, указывающее на пропавшую девушку.

— И то правда, — не растерявшись, соглашается собеседница. — Ну языками с кем-нибудь зацепилась, балаболка, вот и нет до сих пор. Молодая еще, что с нее взять.

За ширмой мелькает старушечья рука. Сморщенная кожа свисает с нее складками.

— Когда вы в последний раз видели своего сына? — спрашивает Цзинь Гуанъяо, чтобы отвлечь ее.

— Как же вы не знаете, — хихикает она. — Сгорел он, болезный, еще весной, одни косточки и остались.

Ощущение неправильности происходящего усиливается. На кухонном столе гниют овощи, покрытые плесенью, вокруг деловито снуют муравьи и копошатся черви. Вокруг большого сундука, где, судя по торчащему подолу платья, хранится одежда, вьется целый рой мух. Да еще и этот тошнотворно сладкий запах благовоний, лезущий в ноздри, затуманивающий голову, слишком приторный и тяжелый, словно призванный скрыть под собой что-то иное…

Запах тления.

Он рывком распахивает крышку сундука. Пару мгновений он смотрит в пустые глаза девушки, прежде чем броситься обратно.

Старуха отшвыривает ширму и с поразительным для ее возраста проворством уворачивается от удара Шоюэ. Цзинь Гуанъяо пытается прижать ее с другой стороны, рубит наискось и чувствует, как Хэньшэн рассекает что-то — слишком легкое для человеческого тела. Что-то верткое и стремительное проскальзывает под его рукой и исчезает — они лишь успевают заметить что-то синевато-зеленое, мелькнувшее в окне.

На кровати жуткой пародией на сброшенный халат лежит сморщенная человечья кожа.

— Значит, хуапигуй, — мрачно говорит Цзинь Гуанъяо, расхаживая по опустевшей комнате. Труп отца приказчика — то, что от него осталось — обнаруживается в свинарнике на заднем дворе. — Все сходится — они одеваются в кожу своих жертв, потому что не могут долго находиться в своей истинной форме, умеют очаровывать и туманить разум. Но человеческая оболочка быстро изнашивается, поэтому им приходится менять ее…

— Хуапигуями обычно становятся женщины, при жизни потерпевшие какую-то несправедливость. Цао-Цао, любовница Чжан Гуанмина, пропала незадолго до его смерти. Возможно, она становилась настойчивее, угрожала раскрыть все его жене, и во время ссоры он убил ее…

Секунду подумав, Цзинь Гуанъяо качает головой:

— Цао-Цао пропала пару месяцев назад, а люди на полях стали исчезать еще осенью. А то, что госпожа Чжан называет “проклятием”, началось и того раньше.
— С того, что ребенок утонул в колодце.

— Но если считать, что мальчика утопила она — как ей удавалось все это время оставаться неузнанной? Хуапигую постоянно нужны новые кожи — неужели за целый год никого не удивило появление освежеванных тел?

— Видимо, ей удавалось их прятать… — внезапная мысль заставляет его схватить Лань Сичэня за рукав. — Госпожа Чжан говорила, что вскоре после смерти ребенка случился пожар в амбаре…

— При котором погиб слуга, — заканчивает тот. — Она устроила пожар, чтобы не выдать себя раньше времени — тело слишком обгорело, чтобы что-то заподозрить… а она тем временем преспокойно расхаживала в его коже по городу, вызнавая то, что ей было нужно.

— Например, то, что Чжан Гуанмин водит к себе певичку…

— Готов поспорить, что бедная Цао-Цао была среди тех, кого выловили из реки — и никто опять ничего не заподозрил. Тело, сброшенное в воду, становится неузнаваемым за пару дней.

— Она убила Чжан Гуанмина, притворившись его любовницей, — подхватывает Цзинь Гуанъяо, — а потом, разузнав про деревенское поместье, отправилась к Чжан Юцзиню. У него она провела некоторое время, подпитываясь энергией ян, но, когда его жена начала что-то подозревать, убила его и вновь сбежала… — он хмурится, вновь наткнувшись на противоречие: — К этому времени кожа Цао-Цао должна была износиться — поэтому мы и видели обрывки на ветвях… ей нужно было найти замену, и быстро — едва ли она добралась бы до города в таком состоянии… Но ведь мы опросили половину этой гуевой деревни, и никто не говорил ни о пропавших, ни о странных мертвецах…

— И почему она не тронула племянников Чжан Гуанмина?

Не тронула. Троих подростков, которых они не видели и не слышали, хотя просидели в доме Се Юй добрый шичэнь…

На ум приходит безмятежная улыбка, с которой она говорит о сыновьях, наигранный страх на странно неподвижном, раскрашенном, словно у куклы, лице, тяжелый и приторный запах духов — настолько густой, словно скрывает что-то иное.

— Какие же мы дураки, эргэ… — стонет он. — Она ведь была у нас прямо под носом!

Лань Сичэнь смотрит на него, и спустя мгновение в его глазах отражается понимание — и ужас.

— Се Юй. Конечно же. Она успела послать весть в ближайшую сторожевую башню, но, когда возвращалась с похорон, тварь подстерегла ее на тракте, и… — он не продолжает.

Цзинь Гуанъяо сглатывает и поспешно цепляется за спасительную, как ему кажется, несостыковку:

— Но зачем ей было направлять нас по верному следу? Если бы Се Юй не обмолвилась о смерти деверя, мы могли бы вообще об этом не узнать, решить, что ее мужа убила бродячая нечисть, и уехать ни с чем.

— Возможно, она хотела, чтобы мы приехали. Раскрыли правду о смерти Чжан Гуанмина, бросили тень на его имя…

— Когда это тень на мужское имя бросали шашни с певичками, — фыркает Цзинь Гуанъяо. — Да и к тому же… Если бы ты был мстительным духом, вырвавшимся из многолетнего заточения, — почему не отправиться прямиком к своему убийце? Пожар в амбаре, порченный товар, исчезновения рабочих — не слишком ли это сложно? Не говоря уже об убийстве его сводного брата и племянников.

— И, возможно, матери и сестры… Иногда расправы над обидчиком оказывается недостаточно, чтобы удовлетворить их жажду мести, и они начинают преследовать кровных родственников, — неуверенно говорит Лань Сичэнь. — Но ты прав, непохоже, чтобы ее целью был один Чжан Гуанмин. Все это, произошедшее за последний год… возможно, Чжаны не зря называют это проклятием своего рода?

Возможно, ее боль была так глубока, что она бы не удовлетворилась убийством своего обидчика — и даже смерть всей его семьи не уняла бы пожирающую ее жажду мести.

Возможно, ее целью было вовсе не убийство — о, она бы, вероятно, сочла эту участь несправедливо милосердной для него. Она хотела уничтожить его, заставить пережить хотя бы долю мучений, выпавших на ее долю, разрушить все, что он создал, и оставить его в пустоте и отчаяньи на обломках всего, что было ему дорого…

Цзинь Гуанъяо делает глубокий вдох.

— Она ведь вовсе не Чжан Гуанмину мстит, верно?

— Возможно, вы наконец расскажете нам правду? Пока не погибло еще больше людей?

Комната и впрямь больше напоминает монашескую келью — голые стены, алтарь, уставленный статуями и подношениями, воздух, покачивающийся тяжелым занавесом от дыма и запаха благовоний. В покоях нет никакой мебели, и их обитатель сидит на бамбуковой циновке на полу.

Судья Чжан — в чужих рассказах внушительная фигура, внушающая трепет и уважение, — всего лишь высушенный горем и временем старик, часто моргающий белыми ресницами и с трудом поднимающий костлявые руки в приветствии.

— Я знал, что вы придете, — шамкает он беззубым ртом. — Знал, что перед смертью Небеса пошлют мне мое искупление.

— Боюсь, что мы здесь по более прозаической причине, — Цзинь Гуанъяо шагает к нему, пока Лань Сичэнь вежливо, но твердо преграждает дорогу пытающейся протестовать Чжан Мэйли. — У нас есть повод предполагать, что проклятие, упавшее на вашу семью в последние месяцы и забравшее жизни ваших сыновей, — вина хуапигуя. — Он ждет реакции — страха, попыток спорить, чего-нибудь — но судья лишь смотрит на него, сжав губы. Глаза кажутся чужими на этом сморщенном потемневшем лице — все еще ясные и внимательные, выдающие живой ум и твердость рассудка. Не добившись ответа, Цзинь Гуанъяо продолжает: — Духи такой силы не появляются из ниоткуда. Ненависть и боль должны были копиться годами, и вы не можете не знать, кого обрекли на такие страдания.

Старик опускает голову и медленно поднимается. Свет из затянутого закопченной бумагой окна падает на его одежды — платье из грубой ткани, так обтрепавшееся и потемневшее от пота и пыли, что его траурный белый цвет едва угадывается. Цзинь Гуанъяо машинально кладет руку на рукоять Хэньшэна, но тут же отпускает, устыдившись — этот тщедушный человек явно не представляет никакой угрозы.

— Я расскажу вам все. — Старик подходит к алтарю, сдвигает одного из каменных будд и трясущейся рукой нашаривает неприметное углубление в стене.

Раздается громкий рокот и скрип, словно заворочались шестерни старого механизма, стены дома содрогаются, заставляя присутствующих пошатнуться — и часть пола отъезжает в сторону, открывая взгляду ступени, спускающиеся во тьму.

— Я расскажу вам все, — повторяет судья, подбирая стоящий у алтаря фонарь и зажигая от одной из лампад. — И приму ваше решение, каким бы оно ни было. Но прежде чем вручить в ваши руки мою судьбу и судьбу этой семьи… прежде чем вы станете свидетелями моего падения… Я хочу сказать это и, умоляю, поверьте мне: что бы я ни совершил, я безумно любил ее. — Он начинает спускаться во тьму, держась рукой за каменную стену, и кивком приглашает следовать за ним. Следующие слова долетают до них едва различимым шепотом: — Да, любил… Даже зная, что она демон в невинном обличье.

Когда судья Чжан встретил ее, ему было шестьдесят четыре года, ей — семнадцать.

Закрывая глаза, он снова видит этот день. Склоненную в вечном трауре голову горы Сюэшань — госпожи Сюэ, как почтительно величают ее местные — льющей реки ледяных слез по не вернувшемуся с войны жениху. Снег, струящийся в воздухе мириадами сливовых лепестков. Устилающий горную тропу мягким полотном под копытами его коня. Оседающий на ее черных волосах и не тающий на лицах лежащих перед ней мертвецов.

Щуплый юнец в дорогом, но поношенном платье — какой-то троюродный брат, как он узнал позже; последняя дальняя родня, вызвавшаяся сопровождать ее в дороге — в смерти скрючился, словно все еще пытаясь остановить кровь, убегающую из раны на животе. Его убийца, свирепого вида мужчина в одеждах, сшитых на варварский манер из бараньих шкур, выглядел почти удивленным, до сих пор сжимая посиневшие пальцы на пряжке ремня — из уха у него торчала женская шпилька.

То были страшные, темные годы, когда голод опустошил несколько деревень по ту сторону перевала, и округа кишела отчаявшимися, не останавливающимися ни перед чем головорезами.

Когда судья подошел ближе, женщина подняла голову, словно впервые заметив его.

(Словно она не знала, что он будет проезжать сегодня по этой одинокой горной тропе, не ждала его появления.)

Красное на белом. Белый снег, белые одежды, сверкнувшие из-под платка черные угольки глаз.

(Белая лисица, склонившаяся над телом своей жертвы, чтобы полакомиться еще горячим сердцем.)

Она сидела с прямой спиной, словно замерев в молитве среди снега, в ущелье под ними клубились тучи и облака, и он испытал почти религиозное желание упасть на колени.

Если бы она отпрянула, если бы попросила отвезти ее домой — он бы сделал это не раздумывая. Но она шагнула ему навстречу, и, позволяя посадить себя на лошадь, вложила свою крошечную руку ему в ладонь.

Он помнит неожиданную грубость этой руки. Помнит, как перевернув ее, увидел застарелые мозоли, следы ожогов и царапин, кровоточащие трещины. И помнит, как в ту же секунду поклялся, что ей больше никогда не придется работать. Она лишь опустила глаза и отвернулась. Он знал, что она улыбается.

Ничего бы не случилось, если бы не засуха, опустошившая ее родные края, вынудив двинуться в путь и искать крова где придется. Если бы не голод, в котором она выросла, лишивший ее семьи и защитников.

Так он иногда думает — но потом, конечно, осознает, что все было предрешено его грехами в прошлом перерождении и не могло случиться иначе.

Его лошадь не увезла бы тела двоих мужчин, даже если бы он спешился сам и вел ее в поводу. Он оттащил мертвецов под нависающий выступ скалы, чтобы вернуться за ними позже. Пока он возился с трупами, снег усилился, на его глазах заметая неприметную расщелину и следы крови на дороге — еще палочка времени, и никто, кроме них двоих, не будет знать, что здесь произошло.

Эта мысль обожгла сознание, и он, испугавшись, спешно изгнал ее, но она успела дать ростки.

Позже — много позже, когда она вновь начала говорить — она много раз умоляла позволить ей попрощаться с братом, возжечь благовония и прочитать молитвы на его могиле, и он колебался — были ли просьбы, в которых он мог ей отказать, тем более что-то столь священное, как почтение памяти родственников?

Но он боялся, что, если устроить похороны, люди начнут говорить об этом. Всегда найдутся любопытные, пойдут слухи, которые пятнами лягут на честь семьи — а самое страшное, что кто-нибудь мог бы узнать покойника, донести новости до родни, и настал бы день, когда кто-нибудь явится, чтобы забрать ее у него.

Нет, правда о том, кем она была и что с ней случилось, должна была умереть вместе с ее братом и безымянным разбойником на этой горной тропе.

Он солгал ей, что они похоронены на общем кладбище при буддийском монастыре. На самом деле спустя пару недель он вернулся на перевал, не без труда отыскал место, где слились в вечном объятии два оледеневших тела, и сбросил их в ущелье.

Горная река — слезы госпожи Сюэшань — унесла с собой тайну произошедшего в этот день. А свой секрет судья Чжан схоронил очень, очень глубоко.

Сперва он держал ее в одной из пустующих комнат в главном здании — о ней никто не знал, кроме пары старых слуг, приносивших ей пищу и воду, и жены, с которой они за сорок с лишним лет брака не скрывали друг от друга ничего. Но это было рискованно. Он покрывался холодным потом, представляя, что будет, если кто-нибудь увидит ее — ведь одного взгляда на нее было достаточно, чтобы свести мужчину с ума. Он заколотил окно досками, чтобы у нее не было соблазна прорвать бумагу и позвать на помощь, сродни тварям, подплывающим к кораблям и притворяющимся тонущими девами, чтобы утащить доверчивого спасителя в пучину океана. Но этого было мало — дом был полон людей, назойливых просителей, сплетничающих слуг, любопытных глаз и ушей.

Тогда он и занялся обустройством ее тайных покоев, пользуясь тем, что под усадьбой еще предыдущими ее обитателями были вырыты обширные холодильные помещения — их давно не использовали из-за поднявшихся грунтовых вод и сырости.

Он пригласил мастеров — строителей и живописцев — издалека и позаботился о том, чтобы цель их прибытия осталась в тайне. Горожане были уверены, что он занят продолжительной тяжбой о пропаже строительных материалов, а одновременно перестраивает восточный флигель. На самом деле в усадьбе кипела работа: осушались подземные помещения, укладывались полы из молочно-белого мрамора, возводились шестигранные стены и потолок из сандалового дерева, которое после было расписано сценами из жизни бессмертных старцев. В комнате не было окон — она была похожа на шкатулку, предназначенную для хранения его величайшей драгоценности. Сами мастера были уверены, что они создают кабинет ученого по последней столичной моде; возможно, намекнул он, даже святотатственно воспроизводят убранство Запретного города, с чем и связана такая таинственность. Они поверили — в конце концов, в отличие от них, судье приходилось там бывать.

Обустройство подземной комнаты длилось несколько месяцев. Секретный механизм позволял скрывать вход под досками пола в его покоях, а внутреннее убранство — кровать с роскошным балдахином, лакированная мебель, золото, шелка и драгоценности — действительно могло бы потягаться с дворцом императорской наложницы. И когда все было готово, он завязал ей глаза и отвел ее вниз, чтобы показать ей ее покои.

Он ожидал, что она восхищенно захлопает в ладоши, осознав, как глубоки, как благородны обуревающие его чувства, как милосердны к ней Небеса, вместо медленной смерти от голода и холода пославшие ей его.

Она закрыла лицо руками и заплакала.

Этой ночью он впервые овладел ею — не раньше, чем увидел в ее глазах ответное желание, различил в стыдливо опущенных ресницах кокетство красивой женщины, а в сжатых кулачках — сдерживаемое предвкушение. И разве не было доказательством ее демонической натуры то, что, пока он брал ее раз за разом, вторгаясь в сопротивляющуюся плоть, страсть, пылающая в нем, лишь разгоралась с новой силой? Ее крики удовольствия мешались с его стонами, отражаясь от расписных стен и потолка, и сцены из жизни святых превращались перед его взором в картины ада. Она была невинна — ей было угодно словно в насмешку воплотиться в теле, не знавшем мужчины, предлагая ему попрать, растоптать эту иллюзию. Он знал, что это ложь, но испытывал тайное удовольствие от того, что был у нее первым, и это заставляло его сжимать пальцы сильнее, кусать белую кожу, оставляя свои следы.

Ни одна женщина не заставляла его настолько потерять человеческий облик, и ни одна не дарила ему столько наслаждения.

Позже, он стоял и смотрел на нее, разметавшуюся среди окровавленных простыней, попранную, поруганную — и испытывал ужас.

Что я наделал?

Что ты со мной сделала?

— Ты заплатишь за это, — сказала она, отвернувшись к стене, каким-то мертвым, безразличным голосом.

Это были первые слова, которые он от нее услышал.

Он много раз думал о том, чтобы отпустить ее, разорвать эту мучительную связь, заставляющую его все больше терять себя, отвезти ее далеко, так далеко, что никто никогда не узнает, откуда она пришла, выдать ее замуж, сказавшись ее отцом. Но есть яды, которые слишком опасны, чтобы доставать их на свет, потому что одно прикосновение к ним несет смерть, — даже заключенная в своей шкатулке, она продолжала отравлять все вокруг себя, сводить его с ума.

Он слушал жалобы очередного просителя и думал о ее белом теле.

Он представлял себе его — мужчину, которому сам отдаст ее — представлял чужие грубые руки на ее теле — и думал, что умрет от ненависти.

Несколько раз он думал о том, чтобы убить ее. Сидел рядом с ней, прижимая к белой шее нож. Она не боялась смерти, смотрела на него блестящими черными глазами, полными тайного желания. Она пыталась распрощаться с жизнью сама, больше раз, чем он мог сосчитать, — но слуги, приставленные к ней, та же пожилая пара, прошедшая с ним большую часть его пути и умеющая хранить секреты — каждый раз стягивали с ее шеи шелковую удавку, отбирали неизвестно как заточенную шпильку, проталкивали еду в сопротивляющееся горло.

Он не мог позволить ей умереть, он не мог позволить ей уйти, он вообще ничего не мог, потому что с момента встречи с ней больше не властвовал над своей судьбой.

— Да, я любил ее… — помолчав, добавляет судья, нарушая молчание, повисшее после его истории. Тени от фонарей пляшут на потемневшей от времени росписи, полусгнившие шелковые занавеси и обрывки ширм покачиваются на сквозняке. — Представляете, дожил до шестидесяти лет, и, оказывается, даже знать не знал, что это такое…

— Неужели это правда? — голос, раздавшийся от входа, заставляет всех присутствующих вздрогнуть. Чжан Линь замер у входа в комнату, и его глаза слишком ярко блестят в неверном свете фонарей. — Мама! Дедушка! Прошу вас, скажите, что это все какой-то чудовищный розыгрыш!

— А-Линь… — с усилием говорит госпожа Чжан. — Прошу тебя… Я вырастила тебя, ты мой сын и моя величайшая гордость…

— Не лги мне! — Юноша ударяет кулаком в стену, еще и еще раз, оставляя на гладком мраморе кровавые следы. — Раз в жизни посмотри мне в глаза и скажи правду!

— Это правда, А-Линь, — вместо нее отвечает судья. Его голос сдавлен от горя, но тверд. — В этой комнате много лет жила женщина, которую я любил. Я хотел бы, чтобы ты никогда не узнал об этом — ты по праву наследник этого дома, этого рода, но ты…

— Я считал вас нравственным человеком! — кричит Чжан Линь, не давая ему договорить. — Я с детства мечтал стать таким, как вы! Слушал хвалу, которую вам возносят в городе, и гордился тем, что я ваш внук! Но это… Эта грязь…

— А-Линь… — старик поднимает руку, но не успевает ничего сказать.

Капля крови с разбитого кулака юноши падает на разукрашенные плиты пола. По стенам комнаты пробегает рябь, словно дуновение ветра качнуло парчовый занавес — или как будто вздохнуло замурованное в каменной толще чудовище.

— Назад! Все назад! — успевает крикнуть Лань Сичэнь. Цзинь Гуанъяо выбрасывает вперед руку, чертя рассеивающую печать — линии вспыхивают одна за другой, заковывая в своем контуре то, что сгущается в центре комнаты, на глазах обретая плотность, телесность.

Недостаточно быстро — последняя черта занимает свое место мгновением позже, чем материализовавшаяся фигура перешагивает через нее, оказываясь вплотную к замершему в ужасе Чжан Линю.

Хуапигуй — сейчас она не носит ничью кожу, представ перед всеми в своем истинном облике: сине-зеленое тело, уродливо удлиненные конечности с острыми когтями и искривленное, словно в рыдании, лицо — протягивает руку к лицу Чжан Линя, странно медленно — почти бережно, с оторопью осознает Цзинь Гуанъяо краем рассудка.

Белоснежный вихрь проносится мимо слишком быстро для человеческого глаза — лишь повеяло яростным холодом горного воздуха да всколыхнулись шелковые занавеси с бумажными фонарями — и острые звуки Лебин вонзаются в хуапигуя градом серебряных стрел.

Тварь почти по-человечески охает, отступив на шаг. По чудовищному телу пробегает судорога, и под бугристой зеленой кожей на мгновение проступает иной облик — Цзинь Гуанъяо успевает заметить лишь длинные черные волосы и тонкие, как у ребенка, белые руки, которыми она обхватывает свой живот, защищаясь или защищая. Женщина вскидывает лицо. Цзинь Гуанъяо не видит его выражения, но Чжан Линь вздрагивает и непроизвольно подается вперед — лишь чтобы вновь отшатнуться, заслоняя глаза от яркого света, когда завершенная печать вспыхивает вокруг твари золотой стеной, и, полыхнув на прощание, исчезает вместе с ней.

Пару мгновений все молчат, не слышно ничего, кроме потрескивания фитилей в светильниках и тихого, поскуливающего плача — это рыдает свернувшийся на полу старый судья.

Чжан Линь делает шаг вперед, неверяще глядя на пепельные разводы на мраморе — все, что осталось от хуапигуя.

— Оно… Она не тронула меня. Почему…

— Я думаю, это очевидно, — говорит Цзинь Гуанъяо. — Эта женщина была вашей настоящей матерью.

Юноша переводит потрясенный взгляд на госпожу Чжан.

— Но как же это…

Женщина закрывает лицо руками. Она не издает ни звука, но ее плечи мелко дрожат.

— Да. Человек, которого вы считали своим дедом, на самом деле ваш отец. Когда его пленница забеременела, госпожа Чжан уже была слишком стара, чтобы выносить ребенка. Поэтому, чтобы сохранить репутацию семьи, вас выдали за новорожденного сына Чжан Мэйли, как раз потерявшей собственного сына.

— Поэтому, убивая потомков судьи одного за одним и разрушая все, что он построил за свою жизнь, она не смогла причинить вред вам, — тихо добавляет Лань Сичэнь.

Она жила надеждой увидеть своего ребенка и умерла с этим желанием несколько лет спустя, когда ее сын уже научился ходить, считать себя хозяином поместья и называть матерью другую женщину. Ее тело сбросили в старый колодец на окраине, где ее дух — печальный, измученный, не более чем бледная тень — спал долго, очень долго — пока не услышал над собой детские голоса и не вспомнил.

Старик хватается за подол Лань Сичэня.

— Спасибо вам, благородные господа… от всей спасенной вами семьи — спасибо…

Лань Сичэнь выдергивает подол одежд из его пальцев. На какую-то долю мгновения Цзинь Гуанъяо кажется, что он ударит его Шоюэ. Но он лишь молча разворачивается и выходит.

Чжан Линь медлит, чтобы еще раз посмотреть на ту, которую он считал матерью — и следует за ним, не удостоив взглядом свернувшуюся на полу фигуру.

Во дворе ни души — и без того немногочисленные слуги то ли попрятались по своим каморкам, то ли разбежались, испуганные происходящим. Под старым деревом виден одинокий силуэт.

Чжан Линь стоит, прислонившись к могучему стволу, и смотрит на усадьбу — в лучах закатного солнца становится особенно видна и щербатая черепица, и облупившиеся стены.

— Что вы теперь думаете делать? — спрашивает Цзинь Гуанъяо.

Юноша неопределенно пожимает плечами.

— Здесь я не останусь. Слишком мерзко это все… Может, отправлюсь странствовать, как всегда мечтал, — в заклинатели меня, конечно, уже не возьмут, но хоть кулачному бою выучусь, добуду какое-никакое оружие и буду защищать людей от разбойников. Пусть тетка с сыновьями приберет к рукам поместье, она будет на седьмом небе от счастья.

Цзинь Гуанъяо решает не сообщать ему, что ни тетки, ни двоюродных братьев у него, по всей вероятности, больше нет — все равно узнает достаточно скоро, как только придут новости из деревни.

— Что же, откажетесь от наследства?

Чжан Линь машет рукой:

— Да если выплатить все долги, от того наследства все равно ничего не останется… Отец совсем не умел вести дела, всегда шел к деду, а тот в последние лет десять совсем перестал выходить из своей молельни. Еще и в этом году одни убытки.

Легкость, с которой этот избалованный юнец готов отринуть все, что защищает его от уродливой жестокости этого мира, вызывает у Цзинь Гуанъяо то ли умиление, то ли зависть.

— Все же подумайте, — говорит он вопреки себе. — Состояние можно восстановить, а вот обрести имя и уважение, не будучи никем… Если вас тяготят грехи ваших предков — не принесете ли вы больше добра, унаследовав отцовское дело и работая на благо людям? Заняв место своего… деда и помогая соседям справедливо разрешать споры?

Чжан Линь запрокидывает голову и смотрит на крону дерева, позолоченную закатными лучами. Поднимая взгляд вслед за ним, Цзинь Гуанъяо понимает, что верхушка дерева засохла — вероятно, где-то глубоко под землей гниют корни, подмытые грунтовыми водами.

— Как бы вы поступили на моем месте, господин заклинатель? — вдруг спрашивает юноша. — Если бы знали о своей семье… такое. Вы бы смогли носить это имя?

— О, поверьте, я неподходящий человек, чтобы задавать этот вопрос, — сухо смеется Цзинь Гуанъяо. — Но я знаю заклинателя, который стоял перед таким выбором, — вероятно, продолжает перед ним стоять каждый день своей жизни. — И он выбрал остаться.

— И что же, — недоверчиво спрашивает Чжан Линь, — этот заклинатель… Можете вы назвать его хорошим человеком?

— Лучшим из всех, кого я знаю, — серьезно отвечает он.

Лань Сичэнь ждет его у выхода из поместья и молча подстраивается под его шаг.

— По крайней мере, благодаря нам ее дух сможет отправиться на перерождение, — замечает Цзинь Гуанъяо.

— А-Яо, я не хочу сейчас говорить, — отрезает он, но спустя некоторое время глубоко вздыхает и продолжает сам: — Это ведь ничего не изменит. Весь город все равно будет превозносить судью Чжана и его добродетельное семейство.

— Они сделали городу немало добра.

— Когда отношение измерялось сделанным добром?!

Ему нечего ответить на это.

— Как ты думаешь, почему она не тронула Чжан Линя? — вдруг спрашивает Лань Сичэнь, продолжая смотреть перед собой. Его голос выдает меньше, чем напряженные шея и плечи. — Она должна была ненавидеть его.

— Она любила его, — мягко говорит Цзинь Гуанъяо. — Даже тварь, в которую она превратилась, не могла винить своего сына в грехах его отца.

— Но мы несем ответственность за дела наших отцов.

— Перед лицом закона и общества… Но не в глазах любящей матери. Или старого друга.

Лань Сичэнь благодарно смотрит на него, и его лицо чуть смягчается. С палочку времени они не разговаривают, шагая так близко, что их рукава соприкасаются. Потом он нарушает молчание:

— Эта девочка, А-Янь… Я понял, что бросилось мне в глаза — просто не успел осознать тогда.

Цзинь Гуанъяо вопросительно смотрит на него.

— Когда она… подошла ко мне, — Цзинь Гуанъяо сдерживает улыбку, — я увидел у нее в прическе резную шпильку с цветами лотоса.

Когда они выходят на проселочную дорогу, солнце уже опускается за горизонт.