Work Text:
Кроули притворил за собой дверь и оглянулся. На первый взгляд спальня выглядела такой же, какой запомнилась ему. Маленькая, полутемная и захламленная – Конечно мне всё это нужно, дорогой! – комнатка, запрятанная в самом дальнем углу книжного магазина. Многочисленные стеллажи из тёмного дерева стояли вдоль стен, полные потрепанных книг - самых драгоценных томов, которые ну никак не должны были попасть на глаза ни одной живой (или не очень) душе. А книгам, не нашедшим пристанища на полках, приходилось тесниться высокими покосившимися стопками на полу. И на верхушке старинного платяного шкафа. И на прикроватном столике. Да и на самой кровати тоже. Ну, на одной её половине. Помнится, где-то в начале нулевых Кроули порекомендовал эту кровать Азирафаэлю, в первую очередь, конечно же для того, чтобы иметь возможность потом со всем удобством прилечь подремать. Симпатичные покрывала с бахромой – и погребенное здесь под грудами книг, и лежавшее на софе, что стояла на первом этаже рядом с рабочим столом Азирафаэля – тоже принес он.
Из маленького окна, прикрытого светлыми занавесками, струился солнечный свет. В его лучах кружились, отдавая золотом, пылинки, поднявшиеся с насиженного места из-за случайного порыва ветерка. Пыль тонким, но заметным слоем лежала и на подоконнике (единственном месте, не заставленном книгами – потому что свет мог сильно навредить ветхим страницам), и на дубовом полу, и на поверхности крепкого деревянного секретера. Точнее на тех её местах, что виднелись из-под сваленных кучей свитков. В плафоне круглой, с единственной лампочкой, люстры уже начал вить паутину маленький паучок. Кроули с раздражением смахнул его на пол.
В общем, комната эта, вполне очевидно, была спальней лишь номинально и походила скорее на склад забытых, но, безусловно, очень нужных вещей. Хотя, почему забытых? Кроули прекрасно помнил, как и почему каждая из них оказалась во владении Азирафаэля.
Вот, например, тот накрытый тканью портрет, стоявший в дальнем углу и вызывавший у Кроули приступы необъяснимой ворчливости. Его, помнится, написал да Винчи. Этот хрыч годами приставал к Азирафаэлю с просьбой побыть натурщиком, все бросался громкими словами – моя муза, квинтэссенция красоты, ангельский дар, бла-бла-бла – и в конце концов добился своего. Но - что есть, то есть - портрет был действительно невероятным. В первую очередь из-за натурщика, однако и художник постарался. Именно благодаря работе с Азирафаэлем на свет появилась та знаменитая картина, эм, как же её, Джоконда? Или Мона Лиза? Кроули не помнил точно, жалкая пародия того не стоила.
А у входа на стене висела огромная алая маска, зубастая такая и хмурая, которую Азирафаэль приобрел во время своего масштабного путешествия по Китаю. Он всегда был фанатом хорошей музыки, но китайскую оперу считал едва ли не высшей формой искусства, которой даже в свое время попытался овладеть, хотя и не слишком удачно. Чего только стоил тот раз, когда его внезапное желание вспомнить прошлое несостоявшегося оперного певца чуть ли не до икоты напугало Кроули.
- Ангел?! Что случилось, Ангел?? Пожар? Нападение?!
- Всего лишь китайская опера, дорогой. Практикуюсь.
Азирафаэль выглядел таким довольным, что Кроули лишь скривился, вышел из магазина и не возвращался еще ближайшие несколько недель. Кроули не имел ничего против китайской оперы, что уж там. Но он был решительно против исполняющего её Азирафаэля.
Платяной шкаф, стоявший напротив кровати, был тоже весьма примечательным, и сам по себе (все-таки антиквариат 17 века, прямиком из Франции), и благодаря своему содержимому. Не слишком высокий, особенно по меркам шкафов, но достаточно широкий, с изящной резьбой на темных деревянных дверках, на маленьких изящных ножках, которые не внушали доверия - казалось, в любой момент они, бедные, надломятся под тяжестью хранившихся внутри вещей. А было их там огромное множество, причем не только одежды. Что-то, сверкающее сталью из самой глубины — это наверняка меч, которым Азирафаля вооружили во времена крестового похода. Ах, какое же то было славное время… А нежно-розовая ткань, поблескивавшая на солнце, вероятно, принадлежала любимому бальному фраку, а в тех лакированных туфлях с истоптавшейся подошвой он постоянно танцевал этот свой гавот, абсолютно дурацкий танец, и при этом умудрялся выглядеть так же по-дурацки (очаровательно). А здесь… А там… А тут…
А. Как много было этих «А». Кроули знал в доме Азирафаэля всё до последней кисточки бахромы на чертовом покрывале, успел изучить за столько лет. Спальня действительно выглядела как прежде, лишь слой пыли, непривычно толстый, и тот раздражающий паук, поселившийся в люстре, мозолили глаз. Кроули упал на край кровати, отчего воздух в лучах солнца зазолотился чуть сильнее, и устало уронил лицо в ладони.
Как же сильно Кроули по нему скучал.