Work Text:
Бешими протягивает ему чашку с чем-то горячим и пахнущим приятно, но горьковато.
— Отнеси.
Все они, не сговариваясь, назначают Сикидзё посланником, даже Ханнья молчаливо соглашается. Сикидзё вздыхает.
— Что это хоть?
Бешими слегка мнётся.
— От горла.
Бешими не лекарь, даже наоборот, но плох тот мастер ядов, который не знает к ним противоядий. Исходящий паром отвар, правда, всё равно где-то вне привычных Бешими вещей, но он действительно старается.
И Аоши это всё-таки нужно, даже если он и не согласен.
Так что остаётся только кивнуть и осторожно взять чашку. Она кажется слишком хрупкой и именно сейчас занимает, как ни глупо, почти всё внимание. Это и хорошо — он оказывается у двери в нужную комнату быстрее чем мог бы, не будь так занят проклятой посудиной.
Не выпуская её, Сикидзё даёт знать о своём присутствии.
Тишина.
Сикидзё ждёт. Над чашкой всё ещё поднимается пар.
Тишина.
Аоши обыкновенно тих, но сейчас это давит.
"Это обещание!"
У Аоши ведь может быть совсем другая жизнь, в отличие от них четверых — Сикидзё знает.
Они все знают.
Аоши всё ещё окашира.
Ему шестнадцать.
Их мир рухнул, но Аоши не признаёт возможности выбраться из-под обломков в одиночку.
Сикидзё качает головой, ещё немного слушает тишину, а потом сдвигает сёдзи, проскальзывая в комнату.
Его встречают дрожащие сумерки — лампа светит едва - едва. Аоши не сразу получается разглядеть — он привычно неподвижен.
Непривычно — то, как он сидит. В его фигуре сейчас нет и следа знакомой осанки и грации. Просто поникший мальчик, угловатый и тоший, лица не видно, плечи подняты.
Узнавание отзывается чем-то похожим на боль — Сикидзё помнит, как разглядывал стража уже после схватки — такой воин — и только мальчишка, с едва заметным пухом над верхней губой.
Но тогда Аоши точно знал, что делать.
"Как вы могли подумать, что я!.." Сикидзё вновь возвращается к сегодняшнему дню и редкому зрелищу открытого негодования на лице его командира.
На этом месте ломающийся его голос всё-таки некстати дал петуха.
"Это окончательное решение!"
Аоши не поворачивается. Сикидзё молча опускается на колени и ставит чашку на пол рядом с ним.
Отсветы путаются в блестящих чёрных волосах. Зрелище на самом деле не слишком красивое — небрежно срезанные подвернувшимся боевым ножом пряди растрёпаны и висят неровно.
Аоши молчит, и Сикидзё ждёт.
Время ещё есть, пока чашка...
— Выпей, пока не остыло, — просто говорит Сикидзё.
Это может быть дерзостью, но в конце концов он пришёл, чтобы помочь.
Аоши поднимает голову, чуть поворачиваясь — это снова непривычно, напоминает о том, как всё последнее время он воюет не только с разваливающимся на части миром, но и с самим собой. Руки и ноги у него, словно лапы у молодого волка, кажутся слишком длинными и непослушными — и Аоши снова, и снова, и снова оттачивает и выверяет движения.
Он берёт отвар, пьёт, морщится, и снова пьёт. Медленно, частями — и до конца. В этом его привычное упрямство, но всё же он разбит.
Сикидзё ничего не говорит об этом, но Аоши, всегда безжалостный к самому себе более чем к кому-либо, сжимает зубы.
— Это было недостойно.
Он снова считает, что мог лучше.
Сикидзё вздыхает.
Иногда он всё-таки больше чем поражён Аоши, иногда ему хочется просто встряхнуть юного командира за плечи.
"Тебе шестнадцать, а я знаю, как в нынешние времена люди в три раза старше убивали себя, потому что потеряли всё"
Но что значит жалость к мальчику, по сравнению с уважением к мужчине?
Сикидзё усмехается и слегка качает головой.
— Иногда это нужно.
Аоши поворачивается к нему, синие глаза полны сосредоточенности.
— Я не оставлю вас, — он говорит ближе к своему обычному тону, и просто, как о давно решённом.
"Я с вами".
— Мы признаём твоё решение, окашира. Мы пойдём куда угодно. Как и всегда, знай. — Отзывается Сикидзё.
"И мы с тобой".
Плечи Аоши едва заметно расслабляются. Небольшая победа.
Он поднимает руки, стряхивая мешающие пряди с лица, словно паутину с мыслей.
— Подравнять? — спрашивает Сикидзё. Резать придётся ещё короче, и он не мастер, но иногда —
Иногда это нужно.
Аоши кивает.
К тому времени, как Сикидзё возвращается с ножницами и водой, лампа светит ровно и в комнате светлее.