Work Text:
Квартира встречает его привычным ощущением безопасности и уюта — всего того, чего Альдо так не хватало в Каса Санта Марта.
Он бросает сумку на диван, не разбирая — для этого ещё будет время, — открывает окно, впуская внутрь ноябрьскую прохладу, включает проигрыватель. Шум оживлённой улицы вплетается в мягкий фортепианный проигрыш, и Альдо наконец-то чувствует, как начинает отступать напряжение последних недель. Возможно, этой ночью ему даже удастся уснуть без пары бокалов вина — почти позабытая роскошь.
Мысль о вине задерживается в сознании, и Альдо стоит немалых усилий побороть соблазн. Конклав завершён, папа избран — и Альдо даже не пришлось становиться им самому. Его жизнь возвращается к привычной рутине, и не стоит делать алкоголь её частью.
Мощно вступает саксофон, к нему вкрадчиво и тревожно присоединяется контрабас — и в этот момент раздаётся трель домофона.
Альдо поворачивает голову и с неприязненным удивлением смотрит на входную дверь. Он не хочет знать, кто это. Он не хочет открывать. Он просто не хочет никого видеть — худшим в проживании в гостинице была именно невозможность уединения. Ты совершаешь трапезу в окружении братьев, ты сталкиваешься с ними в коридоре, едва покинув свой номер, ты слышишь их храп по ночам через тонкую стенку и в любое время суток кто-нибудь может постучать в дверь. Альдо никогда не любил людей настолько сильно, чтобы проводить в их окружении сутки напролёт, и все эти дни он мечтал об одном: просто побыть одному.
Он нажимает на кнопку и даже не пытается скрыть недовольство в голосе:
— Да?
— Стоило предупредить, — виновато отвечает Томас. — Прости, не хотел тебя побеспокоить, ты, наверное, не успел даже разобрать вещи...
— Ты же знаешь, тебе я рад всегда, — заверяет Альдо. — Поднимайся.
И всё-таки открывает бутылку красного, пока Томас совершает пеший подъём на четвёртый этаж — отсутствие лифта в их возрасте уже является проблемой, но Альдо слишком любит эту квартиру и не намерен бросать её без боя.
Он не соврал: Томас, пожалуй, единственный, чьё вторжение не ощущается нарушением его уединения. Скорее, напротив.
Так было всегда, с самого начала их знакомства. Томас просто появился — с копной золотых кудрей, чуть смущённой белозубой улыбкой и ярко-голубыми глазами, сиявшими едва ли не ярче той улыбки, — и в один миг стал частью его жизни. И оставался ею даже тогда, когда между ними протягивались сотни тысяч километров. Из его волос давно ушло солнечное золото, потускнели глаза, кажущиеся теперь серыми, но Альдо, глядя на него, порой по-прежнему видит того Томаса, которого встретил почти сорок лет назад, и в эти моменты так легко поверить, что и ему самому по-прежнему двадцать пять.
И какими бы ожесточёнными ни были их споры во время конклава, Альдо по-прежнему действительно рад Томасу.
Зачем бы тот ни пришёл.
— Быстро же ты соскучился, — шутливо замечает Альдо, открывая дверь, и тут же внутренне подбирается: у стоящего перед ним Томаса сосредоточенный вид человека, который пришёл за помощью, но не знает, как о ней попросить. В отличие от Альдо, Томас успел переодеться в мирское и без ставшей за эти дни привычной алой сутаны кажется почти незнакомым.
— Что-то случилось? — с тревогой спрашивает Альдо и думает, что не зря открыл вино: оно, похоже, будет кстати.
— Никаких драм, — заверяет Томас со слабой улыбкой. Звучит не очень убедительно.
Альдо жестом приглашает его в кухню, не спрашивая разливает вино по бокалам — стоило бы дать ему ещё подышать, но и так сойдёт.
Томас не отказывается. Берёт бокал, долго молчит, глядя на притаившийся в глубине рубиновый блик.
— Томас? — мягко окликает Альдо.
— Ты жалел когда-нибудь о том, что выбрал путь служения Богу? — негромко произносит тот и поднимает взгляд.
Альдо теряется. Меньше всего он ожидал услышать однажды этот вопрос от Томаса — ещё и заданный подобным тоном, словно речь идёт о чём-то жизненно важном.
Ему хочется отшутиться, или ответить как-нибудь уклончиво, обтекаемо, или попросту соврать. Вместо этого он говорит правду:
— Когда мы познакомились, я был в шаге от того, чтобы уйти из церкви.
Томас смотрит на него с удивлением:
— Ты ни разу не говорил об этом.
— А смысл? — пожимает плечами Альдо. — Я же не ушёл. Значит, и говорить не о чем. — И прежде, чем Томас успеет задать логично следующий вопрос, спрашивает сам: — Это и есть то, о чём ты говорил с папой? То, из-за чего ты хотел уйти с поста декана и удалиться в монастырь?
— Я с самого начала хотел поговорить с тобой, — говорит Томас, снова глядя в свой бокал. — Но побоялся, что мои сомнения покажутся тебе нелепыми и смешными.
«Оставь свои драгоценные сомнения для молитв», — эхом звучат в памяти Альдо его собственные слова, и ему запоздало делается совестно.
Он был тогда так зол на Томаса — за его ложную скромность, за его несвоевременное вмешательство. И — да, за то, что о внутренних метаниях своего лучшего друга он узнал не от него самого, а от папы Франциска; эта злость теплилась в нём, дожидаясь момента, и Альдо просто не смог сдержаться.
— Мне жаль, что я дал тебе повод так думать, — искренне говорит он и видит слабую улыбку на губах Томаса.
— Мы оба были подавлены смертью папы и не вполне отвечали за свои слова и поступки.
— Это не оправдывает того, что я подвёл тебя как друг.
Улыбка Томаса становится теплее и наконец касается глаз.
— У меня никогда не было друга ближе и надёжнее тебя, Альдо. И всё же. Почему ты не ушёл из церкви? Почему вообще решил принять сан? Прости, что затрагиваю эту тему, но твой... образ жизни не вполне соответствует заветам церкви. Неужели тебя это никогда не тяготило?
Удивительно, но за все годы знакомства они действительно никогда не говорили об этом. Сначала не приходилось к слову; узнав же об ориентации Альдо, Томас словно бы счёл любые вопросы, способные хотя бы косвенно коснуться столь щекотливой темы, неуместными и недопустимыми. Он не читал Альдо моралей, не пытался наставить на путь истинный, и в его взгляде Альдо ни разу не видел ни осуждения, ни брезгливости. Благочестие Томаса никогда не шло об руку с высокомерием — безукоризненно соблюдая все предписания и ни в чём не отступая от канонов, он не требовал того же от других, оставаясь снисходительным к чужим слабостям и несовершенствам. И Альдо, так и не освоивший умение не судить, преклонялся за это перед другом.
Даже в тот вечер, когда Томас пришёл к нему вместе с Саббадином и спросил, нет ли среди бывших любовников Альдо тех, кто мог бы попытаться испортить его репутацию, он не выказывал отвращения. Томаса явно тяготила необходимость этого разговора, и он старательно не смотрел на Альдо, пока тот ровным, несмотря на клокочущую внутри злость, голосом перечислял всех, с кем имел связь; но и тогда лицо Томаса выражало лишь неловкость.
— Я не считаю мой, как ты выразился, образ жизни грехом, — говорит он. — Вернее, давно перестал считать. Ты не хуже меня знаешь историю и должен быть в курсе, откуда взялся этот запрет. К закону Божьему он отношения не имел никогда. А значит, и нарушение его не является грехом.
— Но ты принимал обет.
Альдо пожимает плечами.
— Не думаю, что Господу есть до этого дело.
Томас насмешливо приподнимает брови — эти слова опасно близки к богохульству, но Альдо не видит смысла подбирать более осторожные формулировки в разговоре с самым близким ему человеком, который и так знает его как облупленного.
— Мы приносим обеты не потому, что об этом просит Господь, — напоминает Томас, однако это звучит не как упрёк, а как приглашение к дискуссии, — но в знак готовности принести жертву во имя Его. Добровольно отсекаем от себя всё плотское, чтобы не отвлекаться от духовного.
— Очень удобно, — язвит Альдо, — жертвовать тем, что тебе самому не нужно.
Томас негромко смеётся, мягко и с неожиданной ноткой печали.
— Я никогда не говорил, что не испытываю соблазнов плоти.
Альдо удивлённо моргает. Вот уж кого бы он никогда не заподозрил в греховных помыслах.
Однако следует признать: если это и способно подвести кого-то к идее о тщетности служения Господу, то определённо Томаса. За самим собой тот не признавал права ни на компромиссы, ни на полумеры.
— Всё дело только в этом? — Альдо не может скрыть изумления.
— Я впервые задумался об этом, когда мне диагностировали рак, — спокойно говорит Томас, а Альдо внутренне холодеет, как и при каждом напоминании о страшной болезни, едва не лишившей его лучшего друга. — О том, что принёс Господу в жертву всю свою жизнь лишь потому, что не смог найти ей иного применения. Отдал, как ты говоришь, то, что мне самому не было нужно. И во мне проснулось сожаление — о бесцельно прожитой жизни, о напрасно отвергнутых соблазнах.
«В самом деле, — цинично замечает внутренний голос Альдо, — как не пожалеть простату, которой ни разу не пользовались».
— А потом, — продолжает Томас, — рак ушёл в ремиссию, и я испытал стыд.
— И решил сбежать в монастырь, — вставляет Альдо, делая глоток вина.
Томас смотрит на него с лёгким укором.
— Я поделился своими сомнениями с папой, но он не отпустил меня.
— Возможно, он уже тогда знал, что умирает. И всеми силами стремился удержать декана коллегии кардиналов в этой должности.
— И я остался, — кивает Томас. — Я исполнил свою роль. Но мои сомнения никуда не делись.
— Я думал, общение с кардиналом Бенитесом — прошу прощения, с папой Иннокентием, — помогло тебе обрести внутренний покой.
— Скорее, помогло честно ответить самому себе на некоторые вопросы. И эти ответы... скажем так: они плохо сочетаются с нашей верой.
У Альдо вырывается смешок. Он снимает очки, трёт двумя пальцами переносицу. Допивает вино, наливает себе ещё. Бокал Томаса едва тронут.
— Мне кажется, друг мой, ты проходишь через кризис, знакомый многим супружеским парам, в которых партнёры были друг у друга первыми.
— Неожиданная параллель.
— Ты сомневаешься в том, что сделал верный выбор, просто взяв первое, что подвернулось под руку. Сомневаешься в том, что способен объективно оценить эти отношения, не имея возможности сравнить. Что, если где-то есть человек, который действительно идеален для тебя, а ты не встретил его, потому что боялся оторвать взгляд от земли.
Альдо оторвать взгляд не боялся никогда, но разве ему это помогло? Встретить «того самого» — это лишь половина дела.
— Но для того, чтобы попробовать что-то новое, не обязательно разводиться, — заканчивает он.
— Христианство смотрит на это несколько по-другому, — замечает Томас, и его губы трогает улыбка.
Сколько раз это бывало в молодости — когда Альдо в пылу оживлённого спора обращался к ценностям, противоречившим их вере, и Томас с точно такой же улыбкой укорял его за вольнодумство. Альдо и не знал, что скучает по тем временам.
Вновь вспоминаются широко распахнутые лучистые глаза молодого брата Томаса, ещё не кардинала, ещё даже не его друга — просто молодого священника, присоединившегося к нунциатуре в Ливане всего полугодом позднее самого Альдо.
И то, чего Альдо никогда ему не расскажет: что именно эта встреча удержала его от того же шага, над которым раздумывает теперь Томас.
— Христианство — лишь плод интерпретации слова Божьего смертными людьми. Можешь призвать папу Иннокентия отлучить меня за такую ересь, но я считаю, что искренность и глубина веры не зависят от её формы.
— Ох, Альдо, если бы ты позволил себе подобные речи при Саббадине, боюсь, ты не получил бы и тех голосов, которые за тебя были отданы, — качает головой Томас.
— Что, совсем ни одного?
Томас отчего-то не отвечает сразу; вместо этого он долго смотрит Альдо в глаза, отчего тому становится трудно дышать, а потом улыбается с затаённой нежностью:
— У тебя всегда был бы мой голос.
Альдо знает, что это неправда, что в последнем голосовании Томас бросил в урну имя кардинала Бенитеса; но он откуда-то знает и другое: речь на самом деле не об этом.
Всё это время на фоне играет джаз, тревожно и вкрадчиво, и Альдо кажется, что его сердце бьётся в унисон — в рваном, неровном ритме и чуть быстрее привычного. Если бы это был не Томас, Альдо решил бы, что знает, к чему идёт их разговор.
— Я голосовал за тебя, — говорит он неожиданно для самого себя. — В первом раунде. Я отдал за тебя голос, потому что считал тебя самым благочестивым и при этом самым разумным человеком из всех, кого знаю. И продолжу так считать, сколько бы ты ни распинался о своих греховных мыслях, сомнениях и сожалениях.
— Даже если я скажу, что человек, занимающий мои помыслы и не дающий мне сосредоточиться на словах молитвы, — это ты?
Альдо сглатывает вязкую слюну. Пытается сделать вдох, но воздух застревает где-то на полпути. Его взгляд прикован к лицу Томаса.
— Даже если ты сделаешь со мной всё, чего запрещаешь себе желать, — хрипло выдыхает он.
Лицо Томаса застывает, лишь едва заметно трепещут ноздри. Альдо кажется, что серо-голубые глаза становятся темнее, сближаясь цветом с предгрозовым морем.
Томас отставляет бокал и делает шаг. Протянутая рука останавливается в миллиметрах от щеки Альдо. Кожу покалывает электрическими разрядами. Время останавливается.
Смотреть на Томаса дольше просто невыносимо; Альдо опускает веки.
Чужие пальцы бережно касаются щеки — а затем он неожиданно чувствует сухое прикосновение губ к собственным.
Он распахивает глаза. Осознание происходящего захлёстывает в один миг, почти сбивая с ног, и Альдо вынужден ухватиться за Томаса, чтобы не потерять опору.
Томас придерживает его за локоть и впивается в лицо напряжённым, ищущим взглядом, в котором из-под толщи смятения и страха проступает то, чего Альдо никогда не ожидал увидеть.
Желание.
Томас Лоуренс, благочестивый, безгрешный, не подвластный соблазнам Томас Лоуренс смотрит на него так, словно Альдо — пропасть, в которую он собирается шагнуть. Уже шагнул — и теперь летит, летит, летит вниз, не видя дна, но мучительно ожидая неизбежного столкновения.
Альдо обхватывает его ладонью за шею, прижимается лбом ко лбу. Его трясёт — и Томаса, понимает он, тоже. И тот даже не пытается отстраниться, почти соприкасаясь с Альдо тяжело вздымающейся грудью.
Альдо успокаивающе гладит его по затылку и целует уже сам, осторожно и медленно, готовый остановиться в любой момент, стоит только Томасу выказать хоть малейшее колебание.
Однако вместо этого Томас издаёт стон. Тихий и низкий, он отдаётся вибрацией во всём теле Альдо, прокатывается вдоль позвоночника жаркой волной, от которой встают дыбом волоски, скручивается тугой пружиной где-то в районе солнечного сплетения, и Альдо кажется вдруг, что он ослеп и оглох. Он задыхается, но не может оторваться от губ Томаса.
Томас целуется неловко и неумело, но с таким напором, что Альдо невольно делает несколько шагов назад, пока не упирается спиной в столешницу. Это слегка приводит в чувства. Он вспоминает, что им обоим давно не двадцать и есть вещи, для которых куда лучше подходит спальня, а не кухня. А ещё он вспоминает, что у Томаса — святого, мать его, Томаса — никогда никого не было.
Они всё же отстраняются друг от друга, чтобы перевести дыхание. Томас снова касается его щеки, поглаживает большим пальцем, и Альдо нестерпимо хочется поймать этот палец ртом, прикусить, обвести языком, смочить слюной, чтобы…
Он поспешно обрывает эти мысли и чувствует, как к лицу приливает кровь. Даже сейчас думать о Томасе в подобном ключе кажется кощунственным и непотребным.
— Кажется, ты выбрал неудачного партнёра для своего грехопадения, — замечает Альдо с неловким смешком.
— Почему?
Вместо ответа Альдо поднимает руку и вытягивает отчётливо дрожащую ладонь. Когда желаешь чего-то так долго и так сильно, обретение желаемого не всегда приносит облегчение.
Томас мягко перехватывает его запястье, разворачивает ладонь и прижимается к её центру губами. Не удержавшись, Альдо проводит свободной рукой по его коротко стриженным волосам, тщась представить, какими были на ощупь оставшиеся в их далёком прошлом золотые локоны.
— Мне кажется, я просто слишком долго к тебе шёл, — глухо отвечает Томас и поднимает голову. Его глаза горят каким-то шалым огнём, они такие же яркие, как в воспоминаниях Альдо, и последние здравые мысли покидают голову.
— Раздевайся, — хрипло говорит он.
И сам стаскивает с Томаса рубашку вместе с нательной майкой. Целует в бледное мягкое горло, в обтянутую тонкой кожей ключицу, в плечо с тёмным пятном синяка — должно быть, от осыпавшихся обломков штукатурки.
А ведь если бы не тот взрыв, Томас почти наверняка был бы сейчас папой.
— Вряд ли кто-то радовался тому, что не стал Римским папой, сильнее меня, — хмыкает Томас, будто прочитав мысли Альдо — а может, просто вспомнив тот же самый момент.
— Я, — отвечает Альдо и целует покрытую седым волосом грудь.
На нём самом по-прежнему чёрная повседневная сутана и цепь с крестом — и, пожалуй, даже по его меркам это как-то уж слишком богохульно.
— Позволь мне. — Томас отводит его руки и принимается одну за другой расстёгивать пуговицы его сутаны.
Он доходит до середины, постепенно наклоняясь всё ниже; Альдо явственно представляет, как тот опускается перед ним на колени, и торопливо скидывает сутану на пол. К такому он пока не готов, даже в собственном воображении.
Он никогда не был в постели ханжой, давно приняв собственные желания и научившись довольно неплохо угадывать вкусы партнёров; однако сейчас Альдо кажется себе лётчиком, ведущим самолёт вслепую, по приборам, и можно подумать, будто это у него первый в жизни сексуальный опыт, а вовсе не у Томаса. Впрочем, в каком-то смысле так и есть: никакой опыт не подготовил Альдо к абсолютно голому Томасу Лоуренсу в кухне его собственной квартиры.
К счастью, хотя бы с последним он знает, что делать.
Альдо коротко целует Томаса в губы и, взяв за руку, ведёт за собой в спальню.
— Я чувствую себя совершенно глупо, — говорит Томас, останавливаясь перед кроватью.
Альдо обречённо вздыхает. К сожалению, когда тебе за шестьдесят, просто швырнуть партнёра на постель уже не выйдет. А ведь сколько бы проблем это решило!
— Если ты думаешь, что я сейчас чувствую себя потрясающе умным, ты глубоко ошибаешься, — ворчливо замечает он.
В груди скользким комком скручивается страх: сейчас Томас стыдливо оденется и уйдёт. И это поставит крест — как иронично, не правда ли? — на отношениях длиною в почти сорок лет.
Однако Томас в который раз удивляет. Он целует Альдо — так, что тот вмиг забывает обо всех страхах, — и мягко увлекает на постель за собой.
И в тот момент, когда они оба оказываются лежащими — Томас прижимается к Альдо всем телом, одна ладонь обхватывает его лицо, пальцы другой, зажатой между телами, рассеянно поглаживают бок Альдо, и тот отчётливо ощущает ещё не до конца вставший, но уже заметно отвердевший член, упирающийся ему в бедро, — в этот момент всё наконец-то становится простым и понятным.
Альдо снова целует Томаса — так, как мечтал долгие годы, в кои-то веки получив возможность ни в чём себе не отказывать, — и, немного сместившись, бережно обхватывает ладонью его член.
Томас утыкается лицом ему в плечо. Рвано выдыхает, слепо мажет губами по шее, едва слышно всхлипывает, захлебнувшись стоном — видит Бог, Альдо никогда не сможет привыкнуть к этому звуку.
Не то чтобы он считал, что Господу стоит видеть, чем они тут сейчас занимаются.
Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем Томас, содрогнувшись в его объятиях, выплёскивает семя на его ладонь и живот.
Альдо целует Томаса в висок и думает, что для первого раза хватит и этого. А если Томас пожелает повторить… что ж, вот тогда Альдо будет готов пустить в ход весь накопленный за годы ожидания опыт.