Work Text:
— И что ты пишешь?
Раньше Минхо не очень любил отвечать на этот вопрос.
Не сказать, что все дело было в неуверенности — Минхо нравились его тексты, по крайней мере большая часть из них, — но ему не нравилось о них говорить. Детали казались пустословием, а сюжеты — нудятиной, которая легко забывалась через десять минут и пять вопросов. Написанные когда-то буквы теряли свой сакральный смысл с поразительной легкостью, когда он говорил о них вслух.
Может, это было детской травмой — он правда не мог вспомнить родительский интерес к своим работам — или страхом потерять чужое внимание, но Минхо неизменно отвечал коротко.
— Рассказы, романтику, статьи.
Никаких лишних нюансов и сухой, как вино в бокале собеседника, ответ.
Ким Сынмин, по воле случая часто присутствовавший рядом в подобные моменты, не уставал напоминать Минхо, какой он дурак.
— И как ты привлечешь новые издательства? — ворчал он, пока на уровне его искривленного рта плескалось то же самое красное, что и у отошедшего редактора литературного журнала.
Уместная для мероприятия показушность, которая теряла смысл, стоило выйти на улицу — в конце вечера они все равно напьются соджу в дешевом баре, подальше от этого холеного ресторана на Итэвоне.
— Никакого Пулитцера в ближайшие десять лет, а тебе бы пора уже, — продолжил Сынмин.
Минхо фыркнул и оглянулся, не зная, за что зацепиться взглядом — все пестрило так, что было похоже на фейерверк, слишком мгновенный и яркий, чтобы рассмотреть каждую искру.
— Обойдусь.
Это было одновременно наглой ложью и непризнанной правдой. Любой писатель хотел Пулитцера, не любой рассчитывал на него. Минхо же старался просто не думать над этим, ровно как и над ответами о своих книгах.
— Надо тебя куда-то вывезти, — устало выдохнул Сынмин, качнув багровой жидкостью в бокале.
Минхо проследил за тем, как его лицо насупилось. В накрахмаленной белой рубашке и с часами за пару миллионов вон Сынмин был похож на амбассадора Cartier, решившего посетить премьеру новой дорамы. Дороговизна шла ему, как Ли Донуку любая роль.
— Говоришь так, будто я твой питомец.
— Ппама куда приятнее в общении.
— Зато ссыт на кровать, — поддел Минхо, и Сынмин тут же шлепнул его по плечу.
Минхо заулыбался, довольный его напускным раздражением. Даже потенциальный синяк того стоил.
— Я говорю о литературной резиденции, — сказал Сынмин. Пригубив вино, он поморщился и проворчал: — Как они вообще это пьют…
— Какая еще резиденция? — фыркнул Минхо. Он не особо представлял, о чем Сынмин говорил, но это хотя бы отвлекало его от удушливой напыщенности мероприятия. — Типа будем проходить эти ужасные тренинги? Я уже вырос из NaNoWriMo.
— Я скину тебе ссылку, — лениво отмахнулся Сынмин. Его жест был таким вальяжным, что Минхо не смог сдержать веселый смешок.
— Еще пришли буклет, — усмехнулся он.
Сынмин смерил его взглядом, прикрывшись почти опустевшим бокалом, и серьезным голосом сказал:
— Так и сделаю.
Как оказалось, он не шутил. У Сынмина вообще было туго с юмором — Минхо мог только догадываться, что из его слов было иронией или сарказмом, а что — искренним намерением.
Свой буклет Минхо получил прямо в руки, когда открыл входную дверь.
— Ты зачем здесь?
— Доставляю хорошие новости, — Сынмин бесцеремонно перешагнул порог, ввалившись в квартиру.
Маленькая прихожая стесняла его движения, пока он стягивал песочный тренч — после отношений с Джисоном он стал одеваться в разы лучше, но его новый стиль безбожно напоминал Минхо главного героя «Щегла». К счастью, очки в их паре носил Джисон, и шутка про Поттера была не так актуальна.
Минхо заглянул в буклет: фотографии небольшого домика, светлых комнат, зеленых окрестностей и гор, скрывших горизонт. Чушь.
— Зачем ты разуваешься, Ким Сынмин? — спросил он. Ноги сами понесли его на кухню ставить чайник. — Может, я тут занят.
Сынмин расхохотался — тоже совершенно неопределительно, ни то искренне, ни то насмешливо.
— Чтобы ты не смог отклеиться, — фыркнул он, плюхнувшись на диван, будто он был его собственным. — Завтра поедешь. Я уже забронировал тебе место.
Минхо застыл с чайником в руке — еще немного и из него бы полился кипяток, напомнив сцену в дурном ситкоме. Минхо такое видел только на кино-вечерах с Сынмином и Джисоном.
— Завтра? Ты с ума сошел?
— А что такого? — Сынмин скрестил руки на груди и вздернул бровь. — Я не поверю, что у тебя есть планы. Ты вообще из дома выходишь?
— Я гуляю.
— Один, потому что это необходимо для функционирования. Я не об этом, хён.
Минхо все-таки разлил кипяток по кружкам, рука уже начинала ныть.
— Мне надо работать, — пробухтел он, хмурясь.
Вся эта идея казалась ему странной и неуместной. Минхо не любил подобную спонтанность — из всех видов подушек, он был домашней и уж точно не той, которую берут в самолет. Мягкой, уютной, только без рюш. Но абсолютно точно домашней, и его выходные в кемпинге ситуацию не меняли, потому что даже там он любил комфорт, во многом добытый тщательной подготовкой.
А Ким Сынмину было на это похер.
— Там и будешь работать, — отрезал он.
Минхо поставил чайные чашки на журнальный столик с громким стуком. Сынмин проигнорировал.
— Завтра в девять утра такси приедет, — расслабленно проинформировал он и потянулся к ручке. — Не так далеко ехать, часа полтора. Билетов на поезд не было.
Минхо тяжело вздохнул. Спорить было бессмысленно, но после возвращения он планировал проесть дыру в мозге Сынмина в качестве мести.
— Как ты вообще там выбил место? Или никто туда не едет, и я там буду с каким-то лоховским студентом-журналистом?
— Ты и сам журналистику окончил, — напомнил Сынмин, стрельнув в него взглядом. Минхо этим фактом не гордился. Это было клеймо.
— Окончил, — интонационно подчеркнул он сквозь зубы.
Сынмин закатил глаза, манерный и язвительный, каким он был девяносто процентов времени. Хорошо, что ему за это не платили, иначе бы налог на богатых повысили из-за него. Минхо пожалел, что в чашке был кипяток — захотелось плеснуть им в Сынмина. Просто позлить, как кот, сбросивший кружку с края стола.
— Я давно забронировал место, — объяснил Сынмин. — Просто не было времени рассказать.
Минхо даже не нашелся с ответом. Пришлось сжать кулаки и напомнить, что ожоги на лице Сынмина не помогли бы ему в продвижении собственных книг.
***
Это был май двадцать третьего, когда он встретил Хван Хёнджина.
Литературный лагерь — домик для семи человек, проживающих в одном просторном доме в пригороде Асана, в паре километров от пляжа с одной стороны, и возвышенностей — с другой, — оказался не так уж плох. Сколько бы Минхо ни ворчал для вида, но само решение собрать вещи в сумку и сесть утром в такси далось ему довольно легко. Он был не против попробовать что-то новое, что могло его вдохновить и вытянуть из затяжного, как его было модно называть, райтблока. Признаться, в тот момент, откинутый собственными мыслями куда-то на дно, он был готов вообще на что угодно.
Просто признаваться как раз было трудно.
Сынмин пообещал, что мешать ему никто не будет: все собирались в подобных местах, чтобы работать и писать, а не напиваться и надменно разбрасываться критикой. Минхо хотелось верить, потому что, несмотря на свой сложный характер, Сынмин заботился о нем не только, как менеджер, но и друг.
— Обмен опытом и атмосфера располагают к новым текстам, — зачитал он отзыв в тот день, когда заявился к Минхо домой.
Так что Минхо перечислил ему деньги за такси и пятого мая приехал на место — в небольшой, уютный дом с верандой, беседкой и обустроенным внутренним двориком с раскидистым кленом, точь-в-точь с картинки из буклета. Застыв на крыльце с видом на ершившиеся пики холмов, он ощутил себя аристократом, прибывшим на виноградные лечения в Монтрё.
Комната оказалась небольшой, но чистой и светлой, точно пушистое летнее облако. Достаточно комфортно и уютно, чтобы спрятаться от посторонних взглядов в случае усталости или незаинтересованности. Иронично, как за неделю Минхо не воспользовался этой возможностью ни разу.
Остальные приехали примерно в то же время, что и он — дружелюбные и спокойные. Минхо поздоровался с каждым, но никто не зацепил его.
Только Хёнджин появился к позднему вечеру, на самый ужин.
— Добрый вечер, — прозвучал его еще тогда незнакомый голос, — я Хван Хёнджин.
Минхо поднял голову от тарелки с рисом — на заднем дворике, где все сидели за большим деревянным столом, было уже темно, и фигура новоприбывшего освещалась фонарями у дома.
Почему-то первым впечатлением Минхо стало то, что Хёнджин показался ему высоким. На его плечах был светло-голубой кардиган, а на лице — мягкая улыбка, забавно съехавшая на правую сторону.
— Вы не будете против, если я присяду к вам, как только помою руки? — вежливо поинтересовался Хёнджин. Даже на расстоянии нескольких метров его легкое очарование казалось ощутимым, как порыв весеннего ветерка.
Минхо оказался очарован и слаб.
Поклонившись и представившись, все разумно согласились и засуетились, чтобы занять ему место. Тарелки в доме были толстыми, белыми и разрисованными узором, точно привезенные из-за границы. Минхо щедро положил в них токпокки, потому что сегодня общий выбор пал на них.
Хёнджин, довольный и едва ли не пританцовывавший, вернулся к ним через пятнадцать минут. На нем уже были рубашка и синий свитшот, рукава которого он перевязал в центре груди.
Почему он сдвинул свой стул именно к нему, Минхо не понял. Может, ему не захотелось сидеть в центре стола, привлекая лишнее внимание, но уже через сорок минут, когда все разошлись, и они остались наедине, Хёнджин повернулся к нему всем телом и посмотрел в упор.
— И что ты пишешь? — Хёнджин наклонил голову набок и прищурился, словно это могло помочь ему в чтении Минхо. — Ты единственный, кто практически ничего не сказал.
Несколько черных, завитых прядей падали ему на лоб — в его небрежности был свой шарм, очарование, добытое самым простым путем. Естественностью. Интервьюеры и критик наверняка были от него без ума.
Минхо фыркнул, но не стал сводить с него глаз — на Хёнджина было приятно смотреть, даже если сам он ему пока не очень нравился.
— В основном небольшие рассказы, — сухо ответил Минхо и сделал глоток пива. Уже чуть потеплевшее, оно неприятно задержалось во рту, и Минхо поморщился от солодового осадка на языке.
Он действительно не помнил, когда публиковался с чем-то объемнее двадцати страниц в Korean Literature Now — и то, не самые его любимые буквы. В его закромах были идеи на пару томов — одни подлиннее, другие — покороче, какие-то он начал и почти закончил, к другим даже не приступал, — но все они так и хранились в формате docx, неотредактированные и не покинувшие цифровые архивы среди множества других.
Хёнджина, предсказуемо, ответ не устроил. Он закатил глаза, немного манерно, но не слишком, — Минхо подумал, что это привычка, выработанная для интервью и прочего актерского дерьма, типа развлекательных шоу и передач, которые многие так любили, особенно за границей, — и подался ближе, проигнорировал любые понятия о личном пространстве.
Теперь, когда они сидели, по мнению Минхо, на слишком интимном расстоянии, почувствовать аромат Хёнджиновых духов оказалось чем-то неизбежным. Прохладный ветерок скользнул по их черным волосам, игриво развевая и лаская кожу, и среди природных запахов Минхо ощутил новый.
В таких вещах он совсем не разбирался, поэтому мысль так не пошла дальше скупого «приятно». Хёнджин тем временем склонил голову набок и сказал:
— Это не ответ на мой вопрос.
Минхо дал ему время для новой формулировки. Хёнджин почему-то усмехнулся и покачал головой.
— Да ладно тебе, — прыснул он, и в его голосе тоже отразилась забава, немного ироничная и нетерпеливая. Неподдельная уверенность пропитывала его сильнее парфюма, который все еще настойчиво лип к Минхо. — Неужели ты всегда так отвечаешь? Рассказы? И все?
Минхо пожал плечами. Он знал, что не все хотели услышать в ответ это. Некоторым действительно было интересно узнать больше — о деталях, жанре, героях, может, об общем сюжете или планах на будущее. Но обычно никто не лез дальше. Не уточнял, не спрашивал и тем более не фыркал с такой очевидной наглостью, как это сделал Хёнджин. Уже сейчас он выглядел, словно вот-вот начнет копать и ковырять, как обычно делают дети с ранкой на теле — упорно и с любопытством, будто дай волю, и доберутся до кости.
Минхо тяжело и протяжно выдохнул. Теплое пиво пить не хотелось, но в горле было неприятно сухо.
— Ну…
— Послушай, хён, — Хёнджин впервые назвал его так, а не по имени, и Минхо дернул бровями — в удивлении, а не в возмущении. Хёнджин, казалось, даже не обратил внимания. — Не хочу давить. Если это личное или я тебе не нравлюсь, то все в порядке. Просто это вроде как литературный лагерь, и мы тут чтобы вдохновляться и обмениваться опытом. Так что извини, но для меня странно не обсуждать настолько уместные вещи.
Минхо хотел кивнуть — так вот оно что, правила, — но Хёнджин успел продолжить раньше.
— И мне действительно интересно, — он улыбнулся, легкомысленно и искренне, и если бы Минхо мог сравнить его улыбку с алкоголем, то эта бы напомнила ему шампанское — игривая, вызывающая, но еще далекая от той, которая действительно могла опьянить. Так, взбодрить и сделать доверчиво болтливым.
Минхо предпочитал соджу и сакэ, но решил сделать глоток.
— В основном я пишу о романтике, — слова дались легче тех, что он писал в потоке вдохновения. — Не всегда прямо любовь, но про разные взаимоотношения.
— Гетеро?
Минхо вздрогнул. Немного моргнул — раз, два. Потом еще — раз, два, три, потому что не хватило. В этот раз он был действительно удивлен.
— По-разному, — уклончиво протянул он через пару мгновений.
Хёнджин медленно кивнул и сделал это странное движение языком — уперся сначала о щеку, а затем в задумчивости скользнул к губе. Воротник рубашки съехал вбок и оголил ключицу. Рукава синего свитшота давно развязались от движений и повисли, как два гигантских шнурка толстовки.
— Я спросил, потому что давненько не читал ничего, но встречал в паре изданий неплохие работы, — сказал Хёнджин.
— Какие? — теперь была очередь Минхо наклониться сильнее — он понял, как они были близки, уже на полпути к Хёнджину.
— Была одна, которая прям запомнилась. Про зимний Нью-Йорк и отца-одиночку. Такая меланхоличное, знаешь, — его лицо было светлым, а взгляд — воодушевленным, и у Минхо кольнуло в груди. — Я люблю подобное.
Минхо не знал, почему с его языка срывается правда. Казалось, Хёнджин затягивал его на дно, точно сирена.
— Это мой рассказ.
Это было похоже на перетягивание каната или игру в теннис — туда-сюда, с одинаковой скоростью, но разной силой. Теперь Хёнджин был тем, кто удивленно распахнул рот.
— О? Правда?
Минхо кивнул. Вышло самую малость смущенно. Запал искренности растворился в благоухании вереска и теплых сумерках, и он натянул рукава тонкого свитера, пока они не закрыли кончики пальцев — мягкая ткань не согревала, но успокаивала.
— Угу, — тихо подтвердил он. В этом не было никакой нужды, но, казалось, Хёнджину нужен был какой-то знак.
— Это очень красивый текст и красивая любовь, — сказал он без стеснения, полный энтузиазма и восхищения, которые читались в его взгляде и резком вдохе, с которым он положил руку на колено Минхо.
И, ох, Минхо не хотелось опошлять момент, но, кажется, у него только что появился кинк на похвалу. Любой нормальный человек обрадовался бы на его месте, просто не так, что засвербило в темечке и екнуло в сердце.
— Мне нравится сцена, где…
— Пожалуйста, не продолжай, — перебил Минхо. Он готов был поклясться, что его уши стали пунцовыми. — Я не для этого признался.
Лицо Хёнджина сделалось круглым: распахнутые глаза и рот в форме буквы "иынъ" заставили Минхо усмехнуться.
— Не для чего? — спросил он.
— Не для того, чтобы ты меня похвалил.
Хёнджин нахмурился.
— Но мне понравился твой текст, почему я не могу тебя похвалить?
Потому что Минхо не привык. Потому что он давно позабыл о том, какое это чувство — как теплый кальбитан во время простуды, согревающий изнутри. И хотя он находился здесь, чтобы в будущем чаще слышать комплименты, сначала он должен был научиться любить свои тексты самостоятельно.
— Ну… — он поджал губы, не зная, как правильно подобрать слова. Абсурдно, как часто у него были с ними проблемы, учитывая его род деятельности. Может, у Минхо был какой-то внутренний лимит.
— Просто не надо, — в итоге сказал он. — Не сейчас.
Хотелось верить, что Хёнджин или поймет, или сдастся из вежливости.
Взгляд, которым тот смотрел на него, не поддавался интерпретации. Хотя, возможно, Минхо просто не нравилось слишком много о нем думать.
— Ты всегда пишешь под псевдонимом? — спросил Хёнджин.
Минхо был благодарен за смену темы — он выдохнул и заерзал на стуле. Дышалось здесь лучше, чем в городе. Им бы пора в дом — уже был поздний вечер, завтра было лучше встать пораньше, нужно еще написать несколько действительно свежих страниц. Но он устроился поудобнее и продолжил.
— Нет, но в основном, — пожал он плечами. — Старые работы под своим именем. Уже и не помню, откуда взялось это Ли Ноу. А ты?
— Что я?
Минхо цокнул.
— Ты пишешь под своим именем? Про что пишешь?
— Нет-нет, хён, — запротестовал Хёнджин и шлепнул его по бедру. — Мы сейчас о тебе, подожди. Публикуешь рассказы о любви. А пишешь что?
Только в тот момент Минхо догадался — дело было в том, что Хёнджин тоже писал. Он понимал его, как программист понял бы программиста, художник — художника, а повар — повара и так далее. Люди одной профессии говорили на одном языке, даже если в сущности он мог быть у них разным. Маленькие опознавательные знаки, сложившийся за годы схожий опыт, возможность проникаться без лишних деталей и иногда даже без слов. Так и тут — Хёнджин просто ходил той же дорогой, смотрел на те же пейзажи, слушал один и тот же запах, и было странно удивляться, почему он спрашивал о тех же деревьях и ямах, что встречались Минхо.
В ту ночь они говорили до тех пор, пока в горле не начало першить, а кувшин с домашним лимонадом не опустел. Минхо лег спать уставшим, но довольным и с голосом Хёнджина в голове.
А на утро с ним говорили другие — на кухне, когда он делал себе завтрак, на веранде, куда он вышел подумать в тишине, потом рядом с беседкой, где приятно шуршала зелень клена. И даже в магазине, куда он ушел, чтобы развеяться, пришлось вести диалог с продавщицей — не приехал ли он погостить в домике, не был ли он одним из писателей, не продавались ли его книги на полках. Минхо говорил, говорил и снова говорил, будто Сынмин опять привел его на званый ужин.
Но, что удивительно, ни один диалог ни с кем не клеился так, как вчера с Хёнджином. Неловкие и невнятные, они распадались после нескольких фраз, как самые разваренные пельмени в кипящей воде.
С Хёнджином же они были, как танхулу — разные, но на одной палочке и в прочном стекле.
Он нашел его в беседке уже ближе к ужину. Минхо с хрустом откусил красную клубнику и поднял голову на шум шагов, когда сахар перестал скрипеть на зубах.
— Не найдется еще одной? — Хёнджин оперся локтями о перила.
Сегодня на нем был тот самый кардиган, в котором он приехал — словно на небо еще не опустилась ночь, и его голубо-белый кусочек стоял прямо перед Минхо.
Минхо улыбнулся.
— Вон, — он ткнул пальцем на прозрачный контейнер, который оставил на лавочке. — Можешь взять.
Хёнджин перегнулся через перила, долговязый и ловкий, выглядывая лакомство, словно Минхо мог его обмануть. Тот фыркнул его ребячеству.
— О, мандариновая!
Хёнджин щелкнул языком и, спешно перепрыгнув через ступеньку, плюхнулся на скамейку совсем рядом с Минхо. Он потер руки, прежде чем с хрустом откусить засахаренный мандарин.
— Ты уже ел? — поинтересовался Минхо, забавляясь его маленькому танцу. — Или это и есть твой ужин?
— Вообще-то пришел позвать тебя на общий ужин, но ты, видимо, как раз поел, — с набитым ртом ответил Хёнджин. Он так сосредоточенно жевал, что треск карамельного стекла был слышен на весь задний двор.
Минхо это совсем не раздражало.
— Ага. А вот тебе следует сначала поесть.
Хёнджин покачал головой.
— Ну, я уже не хочу к ним идти, — капризно протянул он.
— Они тебя не потеряют?
— Пусть, — Хёнджин отмахнулся и посмотрел туда, где лежали оставшиеся танхулу. Поесть ему все-таки стоило. — Я же сюда не друзей приехал заводить.
Это немного задело, Минхо даже не успел до конца осознать. Но потом Хёнджин — словно прочитал его мысли или был знаком с ним тысячу лет, еще из прошлых жизней, — добавил:
— Кроме тебя, хён, — он вернул взгляд на него. — Ты мне нравишься.
Минхо ухмыльнулся.
— Хочешь со мной дружить?
Этот вопрос был совершенно обычным, точно они были детьми в песочнице или новыми соседями по парте. Но Хёнджин моргнул и наклонил голову точно так же, как сделал это вчера, когда спросил про его тексты.
— Может, не только, — сказал он. — Ты против?
Его взгляд не был лукавым и флиртующим, он смотрел так прямо и точно, что впору было брать в руки стрелы и лук. И сразу в самую цель.
— Не против, — сказал Минхо.
С Хёнджином честность давалась проще.
Тогда между ними ничего не произошло — Хёнджин расплылся в улыбке и сообщил о том, что все-таки хочет есть. В доказательство его живот заурчал, и Минхо расхохотался, громко и живо.
Он предложил ему курицу с рисом, которую купил себе на вечер, но перед этим Хёнджин умудрился выпросить последнюю палочку танхулу. Минхо снова оказался очарован и слаб.
А затем они снова говорили до поздней ночи, пока не похолодало так, что уже невозможно было сидеть из-за онемевших пальцев ног. Хёнджин жался к его боку, но Минхо знал — он не грелся, а согревал. Его ладони были горячими и сухими, когда он положил их на руки Минхо.
И снова. Под окнами на сдвинутых креслах, охлаждаясь только тенью кирпичной стены.
И снова. С бокалами, полными абрикосового вина, потому что Хёнджину оно нравилось и необъяснимо напоминало о Брэдбери.
И снова.
Будто сидеть вместе — то на веранде, то в беседке, то на деревянных плетеных стульях во дворе, куда не доставало солнце, — было частью обязательного распорядка дня. Режим, который нельзя нарушать, чтобы случайно не сбить циркадные ритмы и в конце концов выдать гениальный роман, ради которого они сюда приехали.
— Некоторые тексты как авокадо, — скривился Минхо, когда они снова праздно развалились на улице. — У них нет вкуса.
Молчание так затянулось, что он перевел взгляд на Хёнджина. Сначала ему показалось, что он как-то его обидел или оскорбил, и вот тут-то они наконец и разойдутся, когда Хёнджин, полный недоверия, произнес:
— Но у авокадо есть вкус.
И это было совершенно не то, что Минхо ожидал услышать.
— Нет? — неуверенно сказал он. — Нет у него вкуса.
— Есть, — Хёнджин был так возмущен и поражен, что его голос сорвался. — Боже, нет, в смысле у авокадо нет вкуса? Ты что, издеваешься, хён?
Минхо моргнул.
— Да нет его, — не уловив, как это переросло в спор, фыркнул он. — Безвкусица.
— Безвкусица — это то, что в последнее время печатают для американцев! — вскинулся Хёнджин. — А авокадо вкусное! Даже у воды есть вкус, как его не может быть у авокадо ? — последнее слово он почти проговорил по буквам. — Ты просто не пробовал нормальное авокадо, вкусное и спелое. Я обязательно отведу тебя поесть. Лучше вообще куда-нибудь свожу, в смысле не в Корее, а в Европу. Они знают толк в свежих фруктах. А ты что, и хорошие боулы никогда не пробовал?
Его речь превратилась в ворчливое кудахтанье, и весь он так подобрался и нахмурился, словно вкус чертового авокадо был смыслом его жизни.
Странно, как резко Минхо понял, что влюблен.
— Можно я тебя поцелую? — спросил он спокойным голосом.
Это не было способом решить спор — он-то и спорить не хотел, — это было искренним желанием, которое рвалось наружу со скоростью падающего самолета. И оно было таким же безвыходным, неизбежным и катастрофическим. Минхо думал, что умрет, если не ощутит Хёнджиновы губы на своих.
По тому, как Хёнджин замер, стало понятно, что он проглатывает всю рвущуюся наружу речь — про вкусы, боулы, авокадо. Минхо было приятно, что они не так важны, как его вопрос.
Затем Хёнджин улыбнулся — и это уже было не шампанское. Это было сакэ, которое било по голове и моментально пьянило.
— Можно, — смело сказал Хёнджин.
Минхо уперся ему в бедро, когда потянулся за поцелуем и с удовлетворенным тихим стоном наконец встретился с мягкими губами.
Комната пригодилась ему все-таки не только для сна. Но когда им обоим стало мало — глубоких поцелуев, дурацких шуток и тихих вопросов «тебя что, возбуждает спор?», — Минхо потащил Хёнджина в душ на втором этаже и включил сначал кран, а затем лейку.
— Надеюсь, мой менеджер заплатил достаточно много, — прошелестел он, будто их могли подслушать.
Хёнджин захихикал, с нежностью провел ладонью по его щеке и, подыгрывая, тихо произнес:
— Не переживай, достаточно. Уверен, они готовы к подобным тратам.
Он стоял так близко, почти вплотную, что Минхо пришлось задрать голову вверх. Хёнджин действительно был высоким.
— Тогда я поцелую тебя еще.
— Теперь можешь не предупреждать.
Они оба были достаточно вежливыми, чтобы стараться не издавать особо отчетливые звуки и не стонать громче, чем шумит вода. Ни смазка, ни защита не завалялись в их сумках — было нелепо везти их туда, где они оба собирались работать, — но Хёнджин сказал, что все это обязательная часть вдохновения, и отказываться от него (вдохновения или самого Хёнджина, Минхо так и не понял) было совершенно неэтично.
Так что Минхо трогал и целовал его везде, куда мог дотянуться, пока вода стекала по его волосам, застывала на ресницах и попадала в рот, перемежаясь со стонами и слюной. Хёнджин пьянил его, и это разительно отличалось от всего алкоголя, что Минхо пил, потому что, казалось, не отпустит его никогда.
***
— Над чем сейчас работаете, Минхо-щи? Что пишете? — спросил мужчина в преступно ярком костюме. Платок в его кармане был расписан как потолок Сикстинской капеллы, на который еще месяц назад Минхо смотрел вживую, задрав голову.
Минхо уселся поудобнее и решил, что после интервью обязательно позвонит Хёнджину и пожалуется, как чуть не ослеп от ядерно-багрового пиджака.
— Как вы знаете, в основном рассказы про любовь, — сказал он. — Но сейчас работаю над новой комплексной историей, где есть элементы триллера, культурных мотивов и…