Chapter Text
Сокол Сигизмунда здесь. Чтобы это понять, Индржиху не нужно высматривать среди затянутого дождём поля боя его извечную красно-жёлтую одёжку. Всё очевидно ещё с того момента, как Индржих натыкается на труп Рудо и видит накрепко засевшую у него в глазу стрелу: необычную, желтохвостую.
Гербовый девиз сокола, без сомнений. Молниеносно ударить и тут же, подобно призраку, исчезнуть без следа.
«Pani ptáčková. Пташка сегодня в отличной форме», — с издёвкой думает Индржих, пронзая клинком очередного половца. Лезвие из тела он вырывает с такой силой, что в итоге сам теряет равновесие и чуть не оскальзывается в грязи.
Нужно быть осторожнее. Вместо холодного расчёта им движет ярость, и он знает, что из-за этого склонен допускать оплошности. Роковые оплошности. Сотник Бернард учил обуздывать этот свой пагубный порок. Злость Индржиха — что обоюдоострый меч: без устали толкает вперёд, да, но при этом она же раз за разом подводит на край гибели.
Просто этот — срам ратаевский, предатель Вацлава, позорище Липы — каждый раз злит Индржиха до ужаса.
Он подныривает под булаву пражанина, несущуюся точно ему в голову. Пражанин вскидывает оружие для следующего удара, но докончить не успевает: горло ему насквозь пробивает болтом. Медленно, как подрубленное дерево, он рушится на землю.
Возблагодарив господа и неизвестного соратника, только что спасшего его, Индржиха, несчастную шкуру, он ныряет в укрытие за ближайшее дерево. Надеется, завеса дождя спрячет. Ему нужно подумать.
Что-то не так. Причём сильно.
Их войско поредело слишком ощутимо. Слишком быстро. Отсюда Индржиху хорошо видны жёлтые пятна ратаевских ваффенроков, разбросанные по земле, словно россыпь давленых одуванчиков. Он зол: давно уже, начиная с момента, как увидел тело Рудо. Но даже злость сейчас отходит на второй план, уступая другому чувству: непониманию.
В начале битвы оба войска были равны числом. Сазавские лучники заняли отлично укрытые позиции на опушке ближайшего леса и должны были успешно прикрывать своих. Выстрелов из ручниц тоже слышно не было, ни одного, да и некстати начавшийся дождь всё равно почти наверняка привёл порох в негодность. Тогда вопрос: каким образом противник так быстро стал превосходить числом?
Индржих делает глубокий вдох, быстро выглядывает из-за дерева, пытаясь оценить ситуацию…
И вдруг понимает, что именно не так.
Солдаты обеих армий сражаются со своими же.
Он видит, даже сквозь хаос боя и проливной дождь: стоящий на коленях половец без капли жалости перерезает горло раненому пражанину. Солдат из Семина шарит по карманам ратаевского стражника, бьющегося в агонии. Среди одетых в цвета Сазавы воинов мелькают незнакомые Индржиху лица.
Какого хрена тут творится?
Почему Йост до сих пор не протрубил отступление?
Индржих выскакивает из укрытия. Кто-то должен это остановить. Для начала надо найти своих людей и самому приказать, чтоб отступали. Отойти бы, разобраться, а там…
В тело вонзается стрела.
Сначала Индржих падает на левое колено. Следом из руки выскальзывает меч, шлёпается в грязь. Он пытается его поднять, но тело начинает заваливаться влево уже целиком. Как бы отчаянно ни тянулся, достать до клинка он не может.
Вторая рука невольно шарит по груди, пытаясь нащупать рану.
Между пальцев — стрела, глубоко вонзившаяся в кирасу: необычная, желтохвостая.
Индржих поднимает взгляд.
Прямо перед ним стоит Ян Птачек. Спиной к лесу, извечная одёжка — красный шарф, жёлтый гамбезон — пылает ярко-ярко на фоне тёмной зелени деревьев. Забрало его бацинета опущено, в руках высоко поднятый лук. Обтянутые перчатками пальцы так и замерли в воздухе, указательный и средний направлены точно на Индржиха.
Нет. Точно ему в сердце.
Он выстрелил Индржиху точно в сердце.
Вот ведь сучий потрох.
Мысли в голове у Индржиха замедляют ход.
У него ещё есть время. Ещё есть надежда. Защитить себя вот так, с ебучей стрелой в груди, он не сможет. Но вокруг ещё остаются союзники. Есть шанс, что хоть один успеет ударить Сокола по голове прежде, чем тот наложит следующую стрелу. Подкрепление от Жижки тоже должно быть где-то неподалёку: их ждали к полудню. Они до сих пор не здесь только потому, что лошади идут медленнее в непогоду. Это, очевидно, в планы не входило. Как любит говорить Богута, человек предполагает, а бог… бог…
Прямо между Соколом и Индржихом встаёт кто-то третий, загораживая своей фигурой лучника.
Сабля. Украшенный шлем. Половец.
— Ideje meghalni, Skalice farkasa, — рычит он, вскидывая оружие высоко над головой.
«Умри, Скалицкий Волк».
Примеривается.
Рука Индржиха, держащаяся за стрелу, сжимается крепче.
Надо было всё-таки сковать Сивке новые подковы, как думалось на той неделе. Да вообще: надо было сковать их всему отряду Жижки. Тогда лошади у них шли бы хоть немного — в самый раз — побыстрее, даже через дождь.
Надо было утром накормить Барбоса чем-нибудь получше засохшей колбасы. Надо было до отъезда из Ратае помочь Терезе и починить дверь на мельнице. Надо было побороть страх и поговорить с Радцигом Кобылой.
Надо было в последний раз навестить могилу родителей.
Сабля резко опускается.
Но удара не следует.
Когда Индржих, пригнувший голову в ожидании смерти, всё-таки открывает глаза, он видит саблю — вот только она валяется в грязи возле его колена.
Индржих, не понимая ровным счётом ничего, вскидывает взгляд. Половец так и замер над ним в стойке, высоко подняв руки; широко распахнутые глаза в прорези шлема смотрят на Индржиха. В них тоже ни капли понимания.
В следующий миг половец булькает что-то на своём языке в густую, курчавую чёрную бороду, а когда его массивное тело медленно наклоняется к земле, Индржих видит стоящего прямо за ним Птачека.
Который всаживает вторую стрелу, оперённую жёлтым, глубоко половцу в шею.
Тело шлёпается лицом вниз прямо перед Индржихом, накрывая выроненную до этого саблю. Сокола под его весом утягивает было следом, но он быстро приходит в себя и, поняв, что половец уже умер, разжимает пальцы, до того мёртвой хваткой цеплявшиеся за стрелу. Второй рукой стискивает лук — столь же крепко. В откровенной панике.
Он делает шаг назад, прочь от трупа, не сводя с него потрясённого взгляда. Затем, будто вспомнив, что Индржих по-прежнему тут, поворачивается и смотрит на него сверху вниз.
Голубые глаза — Индржиха, Птачека — встречаются.
Один долгий, нескончаемо долгий миг они просто смотрят друг на друга сквозь прорези в шлемах.
А затем Птачек, кажется, что-то для себя решает.
Одним ловким движением он пристёгивает лук за спину; вторым цапает меч, уроненный Индржихом в грязь, и заправляет в ножны у Индржиха на боку; третьим же подхватывает его под правую руку, уверенно закидывает её себе на плечи и рывком поднимает его с земли.
Потихоньку, мелкими шажками, они вдвоём бредут к лесу: Индржих то и дело мычит от боли, Птачек, несмотря на тяжесть, споро перепрыгивает через разросшиеся корни и проворно уворачивается от низко висящих веток. Почти сразу Индржих слышит крик половца: разбирает слова «труп» и «стрела». Ещё через какое-то время вдалеке трубит рог — должно быть, созывают поисковый отряд по их души. Вскоре, однако, доносящий с поля боя шум стихает окончательно.
Сокол — всё равно что призрак, и никому, ни из лагеря Сигизмунда, ни из лагеря Вацлава, так и не удаётся их отыскать.