Work Text:
Карантин постепенно заставлял всех, даже самых стойких, лезть на стены: кого-то доводили новости, кого-то соседи по квартирам, а кого-то, как Мишу, одиночество. Он никогда не думал о себе как о ком-то, кому нужны люди, но когда ты целыми днями прозябаешь один на один с собственными мыслями, когда всевозможные хобби уже исчерпали запас приносимой радости, а вдохновения для новых песен негде брать, только и хочется, что пойти потусить (а лучше еще и выпить что-нибудь крепкого) с друзьями. По первости они старались видеться в парках, скверах и других открытых местах. А потом в Москве ввели систему пропусков, и выйти “погулять” без причины уже не получалось. Настали страшные времена: страдающих загуленных собак сдавали в аренду соседям по часам, на лестничных клетках собирались покурить даже те, кто никогда до этого не брал сигареты в руки, а с одного взгляда на некоторых можно было понять, сколько у них детей.
Именно в тот отчаянный период они с Ромой придумали гениальную схему. Выписывая пропуски в стоматологию недалеко от домашней студии на рязанском, они могли собираться в родном подвале для чего-угодно. Иногда они пытались что-то написать, иногда просто гоняли чаи, но чаще всего они устраивали кинопоказы для своих, притащив откуда-то проектор и надувной диван, целостность которого ставилась под сомнение после каждых таких посиделок.
Поэтому получив от Раковского сообщение, состоящее лишь из фразы «У зубного в 8?», Миша пошел выписывать пропуск. А вечером, встретив Макса возле двери, вместо приветствия сказал:
— Я уверен, они уже считают, что у нас самые проблемные зубы в мире.
Последнее время они и правда зачастили с вылазками на рязанку. У большинства их друзей были семьи или партнеры, тогда как Макс с Мишей жили поодиночке и больше других нуждались в контакте с людьми. Но почему-то приезжать друг к другу, вместо привычного всем подвала казалось слишком.
В этот раз Раковский запустил какой-то ужастик, название которого Сидоренко благополучно пропустил мимо ушей. Его самого никогда не трогал жанр, а вот Макс их любил, но смотреть один не мог — слишком буйное воображение прекрасно дорисовывало движущиеся тени и зловещие шорохи в ночи. Миша не понимал как можно наслаждаться тем, что приносит столько переживаний, но всегда был рад побыть той самой компанией, с которой не так страшно.
По мнению Миши, фильм не был захватывающим, но с каждым напряженным моментом Макс все сильнее жался к другу, хватал того за локоть и в целом был тактильным ужасом Сидоренко. В отличие от Раковского, он никогда не славился особой тягой к физическому контакту вне романтических отношений. Друзьям хватало рукопожатия или пары секунд объятий, а со всеми остальными можно было обойтись и без этого. С приходом пандемии эта его черта обострилась до максимума. Теперь когда не было никаких ролей, а окружение не пестрило настырными коллегами и фанатами, в его жизни перевелись тактильные маньяки. Кроме одного.
Иногда мужчине казалось, что касания для Максима такая же потребность как воздух или вода. От легких похлопываний по плечу до самых крепких объятий с нежными царапками по спине — все это было настолько вплетено в манеру поведения длинноволосого, что, общаясь с ним, нельзя было остаться непричастным. И Миша привык. Привык к длинным пальцам, разминающим затекшие плечи после долгого дня репетиций. К игривым толчкам после глупых фраз и шуточных подколов. К попыткам успокоить в виде аккуратного касания колена. Привык и стал принимать как должное.
Просидев пару месяцев без этого взаимодействия, Сидоренко впервые почувствовал тактильный голод, о котором слышал лишь вскользь. Теперь же такие моменты близкого контакта ощущались куда более сокровенно, заставляли по-другому смотреть на друга. Он стал замечать за собой, что засматривается на Раковского, особенно когда он пытается справится с отросшими до непривычной длины волосами, и зависает, когда тот поет что-то, прикрывая глаза и растворяясь в лирике строк. Миша продолжал списывать свои порывы на то, что он уже давно один, а карантин не помогает ситуации, что он просто начал сходить с ума в четырех стенах. Но, гипнотизируя потолок по ночам, он пытался честно анализировать, и по всему выходило, что Макс давно начал нравится ему больше, чем простому другу было положено.
И вот он здесь: в чуть влажном подвале, где за нечленораздельными звуками фильма практически не слышно протекающий в соседней комнате кран, на неудобном надувном диване с брошенными на него чьей-то девушкой пледами с почти перебравшимся к нему на колени Раковским, который уткнулся в шею Миши, пытаясь спрятаться от особо жуткого момента.
— Макс, — Сидоренко начинает тихо, чтобы не напугать еще больше и чтобы не выдать дрожи в собственном голосе. — Макс, посмотри на меня.
Максим поднимает голову, медленно и осторожно, но в глазах нет ни капли испуга, который предполагает его положение. Нет, у него в глазах интерес, игривое любопытство и самые хитрые черти. Миша ни за что не рассмотрел бы все это, будь они хоть на пять сантиметров дальше друг от друга, но сейчас они глаза в глаза и нос к носу — так близко, что он чувствует горячее дыхание на своих губах. И что-то внутри лопается, словно перетянутая струна. Он тянется заправить выбившуюся прядь длинных волос, легко касаясь острой скулы и очерчивая полукруг уха. Это больше, чем он когда-либо позволял себе, даже в мыслях, но это его немой вопрос, просьба. И Макс отвечает, быстро, даже слишком, схлопывая расстояние между ними. Их губы сталкиваются жестко, почти больно, но им плевать. Все отчаяние последних месяцев, все навязанное одиночество и все потаенные желания делают их поцелуй диким, даже агрессивным, но невероятно страстным. Сидоренко не помнит, когда он последний раз настолько выкладывался ради кого-то, отдавался ощущениям и доверял: себе, своим чувствам, партнеру.
Вопреки ожиданиям Миши, со временем их поцелуи не замедляются, а лишь набирают обороты в своей чувствительности и откровенности. Их руки путешествуют по телам друг друга, пытаясь узнать больше, запомнить, выразить все без слов. Задержавшись на талии парня, Сидоренко легонько тянет его, подсказывая перебраться к нему на колени. И Макс понимает, слушается, но диван неловко прогибается под опорной коленкой и Раковский летит, спасая себя от ушибленного носа лишь вовремя подставленной рукой, в процессе попадая локтем Мише под дых.
— Все! Никаких больше надувных диванов. В следующий раз ты едешь ко мне, у меня матрас ортопедический!
Они оба смеются, вырванные из момента всей абсурдностью их положения. Но на следующий день Миша и правда выписывает себе пропуск в больницу возле дома Макса.