Work Text:
От удара в глазах Уилла потемнело, всё вокруг заполнил металлический запах крови, нахлынула тошнота. Он попытался поднять руку и дотянуться до ускользающей реальности, но она словно удалилась куда-то, превратилась в точку и исчезла, оставив его в невесомости.
— Так, так, — произнёс раскатистый, почему-то довольный голос. — Похоже, кое-кто решил, что сможет помешать мне. Я должен был рассердиться, но, если честно, я впечатлён.
Темнота разразилась дрожащим хохотом и бросила Уиллу в лицо беспорядочный набор картинок — застывших эпизодов из прошлого, словно запечатлённых на полароидных снимках. Воспоминания обрушились непрерывным потоком, вынуждая его беспомощно барахтаться в поисках чего-то хоть капельку стабильного, чего-то, за что он мог бы ухватиться. Образ матери на крыльце, её протянутые навстречу руки казались спасением, якорем. Всем своим существом Уилл рванулся к ней и… пришёл в себя, дрожа и задыхаясь.
Попытка резко встать вызвала головокружение. Комната завращалась вокруг Уилла, вздрогнула и остановилась. Он растерянно провёл рукой по вспотевшему лбу, ощупал лицо, тихо откашлялся. Что это было? Один из кошмарных снов, терзавших его с детства? Некоторые из них казались чересчур реальными: иногда он не сразу понимал, где заканчивается сон и начинается явь. Так было и теперь.
Уилл попытался вспомнить, какой сегодня день, но у него не вышло. Голова была тяжёлой и горячей, а при малейшем напряжении памяти виски пронзала мучительная боль.
Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая колотящееся сердце. Всё вокруг казалось умиротворяющим и спокойным, солнечный луч из окна скользил по изголовью кровати, пахло бельевым кондиционером и жареными сосисками. Похоже, всё было нормально — один из многих спокойных дней, обыденных и простых, не требующих никакой смелости и не толкающих за грань выносимого.
От облегчения руки и ноги Уилла ослабели, и несколько минут он позволил себе просто лежать, наслаждаясь теплом и ощущением дома.
И всё же что-то было не так. Уилл сел и прислушался: звенела посуда, шуршали шаги, но обычных утренних болтовни и ворчания слышно не было.
Он вылез из кровати и вышел за дверь.
— Доброе утро.
Мать застыла у раковины, Джонатан спрятался за журналом. Оба промолчали в ответ. Уилл растерянно переводил взгляд с одной на другого и обратно.
— Что-то случилось? — неуверенно спросил он, обхватывая плечи руками. Несмотря на тёплый, солнечный день, его тело покрылось мурашками.
Мать резко развернулась к нему.
— Что-то случилось? — повторила она. Голос сочился горечью. — Уилл, как ты можешь?.. Теперь все знают… Что я сделала не так? Почему ты такой?
Пульс взорвался в ушах Уилла, лицо вспыхнуло от стыда, причины которого он не знал.
— Разве мало мы из-за тебя настрадались? — продолжала мать. — Теперь ты заставляешь нас пройти ещё и через это?
Он растерянно наблюдал, как брат встаёт из-за стола, так и не взглянув на него, и поспешно уходит. Ощущение неестественности происходящего мелькнуло где-то на краю сознания — и пропало, погрязло в чувстве вины и презрения к себе.
— Узнают? Что? — пробормотал Уилл, надеясь на объяснение, в котором ему почему-то отказывали и родные, и память.
Мать покачала головой.
— Позавтракай и иди в школу.
С этими словами она тоже ушла — старательно держась от Уилла подальше, так, чтобы ни в коем случае к нему не прикоснуться, словно он был грязным.
"Нет, — подумал Уилл, — так быть не должно. Даже если бы я испачкался, мама не побрезговала бы мной. Она бы набрала мне ванну, а потом закутала в большое полотенце. Наверное, я и правда сделал что-то ужасное".
Он стоял посреди захламлённой кухни, уставившись в тарелку со стынущим завтраком, с тоской вспоминал короткие минуты покоя и не мог понять, что же такого он натворил.
—
По дороге в школу Уилл испытал дежавю: любопытные взгляды, перешёптывания, смешки за спиной. Он словно вернулся на несколько лет назад.
— А я ведь всегда говорила, что он странный! — взволнованно прошептала за его спиной девчонка, чьего имени Уилл даже не знал. Зато она, как оказалось, считала себя экспертом в “уилловедении”.
Он замедлил шаг, ощущая, как толпа детей обтекает его со всех сторон — точь-в-точь как мать недавно — будто бы он находится в неком неприступном пузыре или источает отвратительный запах, из-за которого никто не хочет к нему приближаться.
Слева Уилл заметил Лукаса и Макс. Он с облегчением вскинул руку, чтобы поприветствовать их, но тут же её уронил. Лицо Лукаса было таким же мрачным, как и лицо Джонатана утром, а Макс и вовсе на него не посмотрела, лишь поджала губы.
Неприятное, тяжёлое чувство в груди Уилла, которое он неистово хотел выцарапать оттуда, разрасталось и растекалось по венам. Лукас пропустил Макс вперёд и, оглянувшись на застывшего Уилла, нахмурился ещё сильнее.
Уилл моргнул и снова напряг память. На миг перед его глазами возникло странное видение — бледная Макс на больничной койке, а Лукас рядом, сжимает её безвольную руку. Образ вспыхнул и погас, голова вдруг стала раскалённой, болезненной, словно её наполнял удушающий токсичный дым. В ушах зашумело. Нет!
Уилл пошатнулся и испуганно оглянулся по сторонам. Школьный двор почти опустел, несколько ребят торопились в классы. Всё вокруг казалось ужасно неправильным, но как только Уилл позволял этой мысли стать хоть чуточку глубже — головная боль возвращалась, а с ней — ещё что-то. Или кто-то, кого Уилл не должен был впускать в свой разум.
Векна! Он следил за Уиллом, наслаждался его страданиями.
На негнущихся ногах Уилл прошёл по коридору к своему шкафчику. На дверце кривыми буквами было написано "пидор". Краска ещё не успела высохнуть. Уилл несколько секунд стоял в оцепенении, а потом развернулся и направился к выходу. Он должен был уйти отсюда, причём срочно. Под пристальными и уклончивыми взглядами тех, кого так любил, ему было сложно сконцентрироваться.
Но теперь всё стало ясно — холодность родных, презрение друзей, насмешки незнакомцев. Но как это случилось? Как он себя выдал?
— Эй, подожди!
Уилл обернулся. Перед ним стояли Майк и Оди, чьему присутствию здесь Уилл успел удивиться на миг, прежде чем голова вновь наполнилась кипятком.
— Это правда? Ты действительно влюблён в Майка? — спросила она, склонив голову набок, как будто с намерением размазать его об стену.
Уилл неуверенно взглянул на Майка, который, судя по виду, предпочёл бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. На Уилла он демонстративно не смотрел — реакция, ставшая вдруг предсказуемой.
— Нет, — ответил Уилл, пытаясь сосредоточиться на Оди и надеясь, что отрицание прозвучало убедительно. Кто-то рассмеялся за его спиной.
Оди прищурилась и сделала шаг вперёд. В гневе она всегда выглядела устрашающе.
— Врёшь. Ты сам себя выдал.
Уилл отступил назад, вжавшись спиной в стену. Выдал себя? Когда? Как? Всё происходило так сумбурно, так быстро. И никто ничего не объяснял.
— Это неправда, — пробормотал Уилл, не уточняя, что именно отрицает: факт своей безответной влюблённости или то, что мог обойтись с ней так беспечно. — Этого не было.
— Напомнить?
Оди буквально загнала его в угол. Да, теперь она была ниже ростом, и он мог бы просто оттолкнуть её, сбежать и переждать всё это, странное, чем бы оно ни было. В конце концов любой кошмар однажды заканчивается. Только вот Уилл устал убегать, а ещё, неожиданно для самого себя, сквозь весь страх, боль и стыд, чувствовал смутное, самоуничижающее любопытство.
Поэтому Уилл заставил себя остаться на месте. К тому же он твёрдо знал, что Оди не причинит ему настоящего вреда, и дело было не только в том, что они находились в здании школы. Она просто… не могла. Но всё, что она сделает, он очевидно заслужил.
Оди медленно приблизилась, протянула руку вперёд и крепко схватила его за запястье. Уилл успел подумать, что это странно: ей ведь вовсе не был нужен физический контакт, чтобы справиться с кем-то, тогда зачем же...
В ожидании неизвестности он закрыл глаза и в тот же миг очутился в другом месте — в спальне Майка: знакомая обстановка, разбросанная одежда, бардак на столе, плакаты на стенах, задёрнутые шторы. Какой это день? Они с Майком уже целую вечность не сидели вот так на кровати, соприкасаясь коленями. Реальность это или чьё-то чужое воспоминание?
Майк ласково улыбался ему, словно поощряя, и тело Уилла само — без какого-либо сознательного участия — потянулось к нему за поцелуем так естественно, будто они делали это много раз. Ошарашенный Уилл позволил себя целовать, робко приоткрыв дрожащие губы навстречу и на всякий случай убедившись, что пальцы, переплетённые с пальцами Майка, действительно принадлежат ему.
Неужели это происходило по-настоящему? Но как же он мог забыть нечто настолько прекрасное? Очередной нырок в глубины памяти вызвал головную боль, и Уилл оставил попытки вспомнить, наслаждаясь моментом.
Это был первый поцелуй в его жизни — неуверенный и неловкий, хотя Майк, похоже, знал что делать. Он прижался сильнее, склонил голову набок, притянул Уилла ближе, как будто и правда, в самом деле, его хотел. И Уилл поддался, позволил опрокинуть себя на спину, случайно столкнув подушку на пол, прижал их сцепленные ладони к груди, а второй рукой зарылся во взлохмаченные волосы Майка. Он закрыл глаза и растворился в поцелуе, доверчиво и жадно. Случившееся ранее вдруг показалось не таким уж важным. Всё утратило значение — всё, кроме этого поцелуя, скольжения губ по губам, одного на двоих дыхания. Если Майк целует его, значит, возможно, у Уилла есть шанс на взаимность. А раз так, то со всем остальным они справятся. Вместе. От этой мысли его губы невольно растянулись в улыбке.
И вдруг всё закончилось. В один миг исчезли тепло и свет, и нежные, требовательные прикосновения. По горлу Уилла скользнуло что-то склизкое, холодное, зловонное, возле уха раздался хриплый смех.
— Знаешь ли, Уилл, люди не всегда получают желаемое, а если быть точнее — почти никогда. И уж тем более не слабаки и извращенцы, как ты. Думаешь, он бы поцеловал тебя в реальности? Тебя, беспомощного, навязчивого, скучного? Или, ты решил что раз победил горстку низших тварей, то вырос в его глазах? Не будь глупым и наивным, лучше вспомни, скольких уничтожила она.
Уилл должен был открыть глаза, должен был увидеть свой самый большой страх — лицом к лицу — но не смог. Он зажмурился ещё сильнее, отвернулся и напрягся всем телом, пытаясь вырваться. Разумеется, усилие оказалось тщетным: Векна держал его крепко, их силы были несравнимы.
— Ничего этого не было, — насмешливо продолжал Векна, — но подумай сам: какой из сценариев реальней? Всеобщее презрение к твоим противоестественным наклонностям или любовь Майка? Подумай хорошенько.
Воспоминания вернулись, безболезненно и просто. Уилл проиграл Векне и снова попал к нему в плен.
— Ты никогда не будешь ему дорог, не так, как она. Он никогда не посмотрит на тебя даже вполовину так нежно. Твоя любовь обречена. Какой в ней смысл?
Векна склонился ниже, налегая всей тяжестью и шепча эти последние слова почти в губы Уилла — крепко сжатые, но всё равно дрожащие от ужаса, горя и отвращения. Каждая клеточка тела, казалось, испытывала острое, неистовое отторжение к уродливому и жестокому монстру, вцепившемуся в Уилла железной хваткой и не желающему отпускать.
— И теперь ты знаешь, что почувствуют все остальные. Мать и брат не смогут принять твою грязную, противоестественную сторону, друзья отвернутся от тебя. Думаешь, кто-то из них обнимет тебя снова, как раньше, зная, кем ты являешься на самом деле?
Если бы руки Уилла были свободны, он закрыл бы уши, чтобы не слышать этих ядовитых слов, завораживающих и утягивающих в бездну отчаяния
— Так зачем же ты сопротивляешься? Зачем убегаешь? Ты можешь сделать более логичный выбор. Ты можешь стать сильнее. Да что там сильнее — всесильным! Если только будешь на моей стороне.
Что-то холодное и отвратительное скользнуло по щеке Уилла к шее, а затем присосалось к уголку его губ, недавно целовавших Майка, словно не решаясь двинуться дальше, но упорно наползая.
— Нет, — выдохнул Уилл, собрав последние силы для ещё одной безуспешной и слабой попытки освободиться. Рот Векны, умолкший, но не отстранившийся, продолжал прижиматься к его лицу, будто пытаясь сожрать. Когда толстый, грубый язык пролез в горло Уилла, он не мог больше сопротивляться, перестал дышать и, инстинктивно распахнув глаза, осознал, что ничего не видит. Да и что он мог увидеть вокруг себя, кроме жуткой, пульсирующей, удушающей темноты? В ушах зашумело, но сквозь этот шум раздавался чёткий, холодный голос:
— Подумай, что за судьба тебя ждёт. Подумай, от чего отказываешься.
Как бы Уилл ни брыкался, как бы ни пытался отвернуться — всё было тщетно. Перед глазами мелькали картинки, словно кто-то быстро перематывал плёнку проектора: Уилл один — везде, всегда — изгой среди сверстников, обсуждаемый взрослыми; стыд на лице матери, брезгливость со стороны брата, смесь жалости и отвращения от Оди, а Майк… Майк просто ненавидит его — за предательство дружбы и нечистые мысли.
— Знай, даже если ты откажешься, я всё равно тебя не отпущу. Ты нужен мне в любом случае — сильным соратником или слабым рабом. У тебя есть выбор, но так или иначе ты приведёшь меня к цели, потому что мы связаны, и ты — моя нить.
Уилл вдруг почувствовал эту нить — крепче струны, острее лезвия — словно опутывающую его внутри и снаружи: не вырваться, сколько ни пытайся, только сильнее запутаешься и истечёшь кровью от порезов.
— Но взвесь всё ещё раз. Ваши шансы победить ничтожны, но даже в случае успеха тебе ничего не светит, — продолжал увещевать голос Векны. Уилл уже совсем обмяк, слабость растекалась по венам, а вместе с ней — тревожное, мрачное забвение. — Но если ты станешь моим — добровольно и осознанно, разумом и телом, а не как слепое орудие — представь только, чего мы сможем достигнуть вместе.
Уиллу не нужно было отвечать вслух — да он бы и не смог. Его ответ Векна прочитал, слившись с ним сознанием, и расхохотался.
— Что ж, следовало это предвидеть. Выбор слабака.
Его руки стиснули виски Уилла, в глаза словно воткнулись раскалённые крюки, выуживающие нужную информацию из его мыслей.
— Тебе предстоит стать моим шпионом ещё один раз, — медленно произнёс Векна.
От боли Уилл закричал, по лицу потекло что-то горячее, а от запаха крови снова затошнило. Подобная крошечной серебристой искорке, его измученная, но всё ещё свободная частичка сознания заметалась в поисках укрытия, но со всех сторон наступала всепоглощающая тьма — сеть, из которой не сбежать, не вырваться.
Последнее слово Векны Уилл не расслышал, почти потеряв сознание — не столько от мук, сколько от разочарования в своей неспособности дать отпор. Но вдруг знакомый голос позвал его по имени:
Уилл! Уиллуиллуилл...
Затухающая искорка метнулась на зов, рванула вверх, и в следующее мгновение Уилл оказался в крепких объятиях Оди.
— Всё хорошо, — повторяла она, — я здесь. Я заберу тебя домой.
“Да, пожалуйста, забери меня домой из этого ужасного места. Здесь я становлюсь слабым, здесь я превращаюсь в предателя”.
Эти мысли мелькнули и тут же пропали. Уилл понимал: не время жаловаться, он должен взять себя в руки и всё исправить.
—
Темнота покачнулась, задрожала и стала отступать.
— Уилл, ты меня слышишь?
Он резко вдохнул ртом и распахнул глаза. Хотелось с омерзением вытереть лицо, по которому как будто всё ещё струились кровь и слизь, но из-за слабости он с трудом мог пошевелиться.
— Дорогой мой! Слава богу, ты вернулся!
Глаза матери были полны тревоги и нежности — как и раньше, как и всегда. Она бережно убрала волосы с его вспотевшего лба и помогла сесть.
— Он в порядке? — раздался голос Оди за спиной.
Рядом с ней стояли Майк и Хоппер — оба с облегчением на лицах, почти сразу сменившимся беспокойством и решимостью, но не злостью и не раздражением на Уилла.
Время не ждало, но Оди всё равно успела улыбнуться ему, а Майк подбежал и схватил за руку, быстро и сбивчиво рассказав о последних событиях, прежде чем броситься вслед за остальными на спасение Макс. Уилл на секунду сжал его ладонь и отпустил, подумав, что любовь не может быть правильной и неправильной, она или есть, или нет, а значит — Векна ошибался, и у Уилла всегда был лишь один-единственный возможный выбор.
Векна мог лгать, угрожать и запугивать сколько угодно, но ни одна из наведённых им иллюзий не была правдой и никогда ею не станет. Уилл больше не обманется, не превратится в наживку и средство достижения целей. Он отринет страхи и признается, и позволит любви сказать своё слово в ответ.