Work Text:
Первые несколько месяцев они просто были безмятежно счастливы, даром что вернулись ко двору. Нет, разумеется, прожить годик в павильоне Сици на окраине столицы, а потом отправиться странствовать было бы здорово, но… Его величество все же был еще ребенком, а сановники двора, даром что люди все достойные, при отсутствии явного врага, каким был генерал Ган, или явного предводителя, каким много лет был наставник Лю, а потом и сам Ли Юаньцзэ, склонны были тратить слишком много времени на пустые препирательства. Так что старшая принцесса и великий секретарь вернулись к своим обязанностям почти сразу после праздника фонарей. Через пару-другую лет, когда и его величество, и Юань Сун наберутся опыта, можно будет еще раз попробовать сбежать.
Пиннин говорила – правда, не ему, а верной А Лин, он случайно услышал, – что пышная свадебная церемония была бы лучшей местью покойному императору, да вот только ей надоело дразнить праведных чиновников. Ли Юаньцзэ и сам был праведным чиновником, а потому признаваться в подслушивании не стал. Честно говоря, они бы и вовсе без обрядов обошлись – но из уважения к вдовствующей императрице скромную церемонию все же провели. Ну и им не стоило подавать юному императору дурных примеров, да.
И три месяца, даже больше, все было хорошо – так, как могло бы быть шесть лет назад, если бы Великая Цзин не проиграла ту войну… А потом, во дворе поместья Ли, их застала гроза. Не первая после свадьбы, и Ли Юаньцзэ уже успел поверить, что все плохое действительно осталось позади – но теперь Пиннин, как и в тот вечер, дрожала, забившись под его стол, и всего-то разницы, что теперь его никто не гнал. Но подойти и успокоить ее он все равно не мог – запертая в кошмаре наяву, Пиннин его не узнавала, принимала за одного из своих мучителей. Оставалось только сидеть на крыльце и читать вслух «Цинъя и белая лань», из которой он тоже не забыл ни слова.
Утром Пиннин вела себя как ни в чем не бывало, и он ни о чем не спрашивал. А через три дня она отправила его во дворец одного, сказав, что неважно себя чувствует и проведет день в своем поместье. Разумеется, он сбежал со службы в середине дня, бросив все дела на Юань Суна, и направился прямиком к ней, изо всех сил надеясь, что это просто женское недомогание пришло раньше срока или другая подобная мелочь. Увы, судя по тому, с каким лицом его встретила А Лин, надеждам этим не суждено было сбыться. Но хотя бы не стала задерживать или отсылать, сразу проводила в одну из дальних комнат, где он, кажется, и не бывал раньше.
Пиннин сидела на полу на подушках и, когда он вошел, чуть сдвинулась, словно бы приглашая сесть рядом. Ли Юаньцзэ не знал, радоваться ли тому, что не гонят, или пугаться, что, раз не гонят, то случилось что-то по-настоящему страшное. Подошел, сел рядом, но прикоснуться пока не решился.
– Пиннин, что случилось? Опять кошмары?
– Нет, – ее голос звучал так, будто она сдерживает рыдания. – Хуже…
Повернулась к нему, взяла его лицо в ладони:
– Ли Юаньцзэ, я люблю тебя. Но я… – опустила руки, отвернулась, всхипнула.. – Я опять хочу, чтобы тебе… Я не хочу так думать, но я опять хочу заставить тебя испытывать боль!
Он пододвинулся ближе:
– Пиннин. Тебе столько довелось пережить, раны не залечатся так быстро. Мы надеялись, но..
– Ты не понимаешь! Я знаю, что ты не виноват, я знаю, что это ты меня спас, я знаю…
– Раненая душа не всегда прислушивается к разумным доводам. Я все понимаю, это пройдет.
– Ты не понимаешь! Это не только из-за кошмаров, это не… Я чудовище, я слишком часто думаю об этом.
– О чём?
– О том, какой ты красивый, когда ранен и плачешь, – и тут она разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.
Он обнял ее как мог нежно, коснулся губами волос. Не говорить же, что его слёзы тогда были больше от горя и разбитого сердца, а не от ожогов и ран.
Первые страшные дни после смерти наставника он себе вспоминать просто запретил, но то, что было потом… Ее пальцы на его горле в том тюремном коридоре, ее пальцы у его губ с кусочком лакрицы в том доме в лесу… Великий секретарь опускается на колени перед старшей принцессой – и говорит о будущем империи, но думает… А затем воображение сменило память и нарисовало: комната в павильоне Сици, и никаких прошлых обид, никаких угроз будущему, никаких посторонних – просто женщина в темном платье, с парадной прической, и мужчина – на коленях перед ней, в простом халате, уже наполовину спущенном. Дрожит от реакции на полынь, или от ожогов, а она держит его за подбородок и смотрит, смотрит… А потом – лакрица с ее пальцев, заживляющая мазь…
В паху зашевелилось желание, совершенно неуместное сейчас, когда любимая женщина в его объятиях дрожала от ненависти к себе.
– Сяо Нин, – Юаньцзэ коснулся губами ее макушки и продолжил: – даже когда я был слеп и считал тебя чудовищем – ты была самым прекрасным чудовищем. Не плачь, прошу тебя. Мы можем просто попробовать.
Она подняла на него глаза:
– Что?
Он улыбнулся, взял ее лицо в ладони, вытер пальцами слезы.
– Сбежим из дворца на несколько дней, закроемся в павильоне Сици. Придумаем новую пьесу – где будем только мы, никаких чужих жизней на кону, никакой борьбы за спасение империи. Только мы – и если госпоже супруге моей нужны моя боль и мои слезы, я буду счастлив подарить их ей.
– Юаньцзэ…
– Мы будем очень осторожны. Если что-то пойдет не так, не получится – значит, не получится. Мы столько пережили, справимся и с этим.
С полынью они все же не стали рисковать, а от углей Пиннин отказалась наотрез, но остро заточенный кинжал и правильно подобранный плодовый сок вполне справились. Пьеса о суровой принцессе и ученом сановнике, ложно обвиненном в заговоре, удалась – настолько удалась, что они еще два дня выбирались из постели только по крайней надобности. А после… После была нежность. Много-много нежности.
Им не так уж часто хотелось устроить подобную ночь, а позволяли они ее себе и того реже – боялись повторения, боялись, что ощущения притупятся и захочется чего-то более опасного. А потом… Потом оказалось, что и в тушь можно подмешать правильно подобранный порошок. И тут уже не были нужны никакие пьесы.
…На полу возле их брачного ложа лежал сброшенный халат, и Ли Юаньцзэ сидел на нем обнаженный, склонившись вперед, а Сяо Пиннин водила кистью по его спине. И в этот раз жгла тушь, а не слова. Слова… Слова были о любви. Ему не нужно было ждать отпечатка, он чувствовал каждую черточку, и по щекам текли слезы, а кисть в ее руке не только жгла спину, но и зажигала чресла… Он бы так и излился сидя, прямо на середине фразы, если бы не приказ госпожи супруги.
– Каждая капля твоего семени принадлежит мне, – шептала она над ухом. А закончив надпись, проговорила задумчиво: – Зачем тратить бумагу? На простыне отпечатается гораздо лучше!
И в следующий миг он оказался на постели – а она опрокинула его на спину и села сверху, приняв его клинок в свое лоно. Жжение в спине превратилось в настоящий огонь, влажное тепло пульсировало вокруг клинка… И когда кисть мазнула по его груди, он больше не мог сдерживаться.
…Но жжение в иероглифах держалось всю ночь. Чашка нужного отвара, и он смог доставить госпоже супруге должное удовольствие.
…Когда годы спустя юного почетного принца хвалили при дворе за прекрасный почерк – лучший в империи! – никто не догадывался, какое именно смущение заливало краской лица его родителей.
взять код
<a href="https://archiveofourown.org/collections/2026_textsME"><img src="https://images2.imgbox.com/7c/63/ipwvrwOQ_o.png"></a>