Work Text:
На холме за Сухдолом раскинула широкие ветви липа. Она была выше и старше той, под которой в Скалице лежали родители Индро, но все равно дарила ему тоскливый покой. Позавчера кончилась осада Сухдола. Вчера выжившие полдня пили и полдня таскали трупы в братские могилы. Конечно, те, кто поважней — Радциг, Жижка, Птачек — куда больше пили и куда меньше таскали. Те, кто отличился заслугами, но не происхождением — Индржих, Янош, Самуэль — пойла и работы получили поровну. Те, кто не выделялись ничем, но умудрились все же пережить осаду более-менее невредимыми, весь день без отдыха копали землю и носили тела. Впрочем, крестьянам, после битвы сохранившим, помимо собственной шкуры, разве что кусок земли с пепелищем по центру да вытоптанное поле, возможность прикарманить себе пожитки пражан была хоть каким-то утешением.
Это было вчера. То же самое, конечно же, будет и сегодня, и завтра, и, судя по количеству убитых, еще с неделю точно. Сейчас над Сухдолом только занимался рассвет, и с неба накрапывал мелкий противный дождик, от которого Индржих прятался под раскидистой липой. От него и еще от кровавых кошмаров, подстегиваемых мрачными видами из окна его комнаты в крепости. А здесь ему в прошлый раз приснились родители. В мучительном полубреду они попрекали его за каждую ошибку, за каждое неверное решение, за каждый из многочисленных случаев, когда он поступался собственной совестью.
— Война — дело грязное, — оправдывался он словами, которые начал понимать лишь недавно. — Что мне оставалось? Умереть? Позволить моим друзьям умирать? Что я мог изменить?
— Иногда стоит простить. Не отвечать злом на зло, подставить другую щеку, — отвечал Мартин. — Так завещал нам наш Господь, Индро.
— Считаешь, надо было отпустить Иштвана? Или эту французскую сволочь? Чтобы они продолжали грабить и убивать? Чью щеку я бы подставил? Свою? Или тех, кто доверился мне?
— Есть разница между местью и справедливостью, — хмурясь, произнес отец. — Иногда грань бывает тонка, но тебе нельзя забывать о ней.
— К тому же, — мягко заговорила мама, — у тебя всегда есть возможность остановиться. Прекратить проливать кровь. Как сделал когда-то Мартин.
— Зажить мирной жизнью, — снова подхватил отец. — Остепениться, завести семью, вернуться к кузнечному ремеслу, пока не стало поздно. Взявший меч от него и погибнет, помнишь?
Индро вскочил, крича в отчаянной злобое:
— А как погиб ты? Мирно? Дожил до старости? А ты, мама? Ты, готов спорить, своими руками ни разу даже свинью не зарезала! За то сама была зарезана, как…
Мир вокруг подернулся красной дымкой. Индро и не заметил, что уснул снова, и шум моросящего дождя теперь казался шумом битвы в деревне под холмом.
— Видишь! — мерзкий и самодовольный голос из-за спины. — Я говорил тебе, что рано или поздно ты к этому придешь. И я был прав!
— Заткнись, Иштван! — Индржих обернулся, пытался ударить заклятого врага, убить его снова, наверное, но безуспешно.
— Твой отец… ну, твой неродной отец, выбрал путь труса. Сбежал. Надеялся, что в маленькой деревушке большая политика не достанет его. Не вышло, как видишь, — Иштван смеялся жестоко. — Как я уже неоднократно втолковывал тебе, мальчик, сук кроет сильнейший кобель. Мартин был слаб. Испугался чужой крови на своих руках, и погляди, куда его это привело…
Иштван ткнул носком ботинка бездыханное тело отца.
— Туда же, куда и тебя! — зарычал в ответ Индржих. — Ты мертв, Иштван, как бы ты ни пытался делать вид, что это не так. Ты проиграл.
— Ошибаешься, — он сел на мокрую от крови траву, положил на свои колени безвольную голову матери Индро. — Мартин умирал, держа ее в своих руках, смотрел тебе в глаза… — снова этот тошнотворный смех. — Возможно, он вспомнил о Саре — своей единственной любви. Умирая, он был уверен, что все потерял.
— Хватит.
— Тебе нечего сказать! — он наслаждался этим. — Ты знаешь, что мой путь верный. Я куда лучше твоего отца справился с тем, чтобы сохранить то, что было мне дорого.
Частью своего разума Индро знал, что это всего лишь сон. Что нужно перестать спорить с призраками и разбудить себя. Морось дождя, казавшаяся шумом битвы, теперь стала звуками просыпающейся деревни. Кровавая дымка перед глазами была лишь бьющим в лицо утренним солнцем. Индро чувствовал, что его спящее тело сидит, облокотившись спиной на ствол липы, и в руках сжимает отцовский меч. Прижимает к себе, будто обнимает, как игрушку. Как деревянную лошадку, которую в детстве ему сделал Мартин — кузнец из него, конечно, был сильно лучше, чем плотник — и которую Индро брал в кровать до тех пор, пока об этом не узнал Матей, растрепав всей деревне. Игрушка пропала куда-то потом, была позабыта, а теперь вместе с ней вся Скалица осталась в далеком — как будто даже чужом — прошлом. Меч — единственный отблеск родительского тепла, который Индро мог бы обнять.
— Не надоело тебе, — нет! только не снова! замолчи, Иштван, заткнись! — упорно считать, будто этот меч принадлежит твоему отцу? Какому, кстати? Мартину? Радцигу? По-моему, тебе давно стоит смириться: я был единственным, кому этот меч по-настоящему служил. И, так уж и быть, я готов признать, что ты тоже достоин его.
Солнце вдруг перестало слепить глаза, и, словно спасая, заговорил другой голос. Тот, который Индро обычно не снится — потому что жив.
— Снова здесь? Ты бы хоть предупреждал, парень, куда уходишь, — легкий смешок, совсем не жестокий, разве что немного неловкий. — А то пан Птачек уже всю крепость вверх дном перевернул из-за того, что его оруженосец со службы сбежал.
— Я… прости, отец, — Индржих с трудом пытался разлепить глаза. — Не думал, что усну так крепко. Я сейчас…
— Подожди.
Радциг остановил его попытку встать, удерживая рукой за плечо. Потом отвел глаза, огляделся, будто искал что-то, чуть отошел. Индро ждал, что отец заговорит, но тот почему-то молчал в странной нерешительности, а потом, вздохнув, сел на сырую траву рядом. Почти что там же, где недавно во сне сидел Мартин. И коротко бросил:
— У тебя кошмары?
— Как ты…
— О, это несложно, — Радциг махнул рукой. — У большинства из тех, кто был на войне, появляются кошмары. Спроси кого угодно: Гануша, Богуту, Жижку — они тебе подтвердят… Подтвердили бы, если бы не стыдились.
— И у тебя?
У Индро, как обычно, язык без костей. Он пожалел о том, что открыл рот, еще до того, как заметил ускользающий взгляд отца и немного поджатые губы. После недолго молчания тот ответил все же:
— Как я сказал: это удел большинства. Мой тоже. Нет, сейчас уже куда реже — все-таки я последние лет десять, считай, меч на стену повесил… В молодости было сильнее.
На какое-то время они снова замолкли. Индржих все еще не знал, как должен общаться с отцом, и каждый раз рядом с ним — когда они не обсуждали дело — он чувствовал себя не в своей тарелке. Радциг по-прежнему его господин, и лезть к нему с чем-то сокровенным, да и вообще хоть с чем-то, кроме поклонов и докладов, казалось ужасно неуместным. Индро всю жизнь смотрел на скалицкий замок на холме, представлял, что там — внутри, какая там жизнь, но своими глазами ни разу не видел. Это казалось естественным тогда: “кесарю кесарево”. Но теперь высокие стены, ограждавшие панскую жизнь от крестьянской, разрушены требушетом Сигизмунда, и засыпан землей разделявший их ров. Все перепуталось.
— Помнишь, — заговорил Радциг снова, — после Прибыславицы Бернард советовал тебе забыть все, что ты видел там? Послушайся опытного вояку. Терзать себя такой памятью, — он махнул рукой в сторону Сухдола, — все равно что тревожить раны. Бессмысленно и вредно. Ты сделал все, что мог. Твои решения были единственно верными. Ты не мог поступить иначе.
— Я мог бы, — все-таки Индржих не умел молчать. — Я должен был. Я чуть не подвел всех столько раз!
— Перестань, — с легким возмущением фыркнул отец. — Про что ты вообще говоришь? Нет, не отвечай — я даже знать не хочу, что за глупости ты себе придумал, — вздохнул, прерываясь. — Все мы крепки задним умом. Когда что-то уже свершилось, кажется, будто неизбежность этого была очевидна всегда, и нужно быть настоящим слепцом, чтобы не заметить. Но это обман. Бывает, что самые правильные решения оборачиваются бедой, которую невозможно было предсказать. Поверь, ты справился куда лучше, чем большинство на твоем месте, и уж точно лучше, чем от тебя ждали. Тебе следует собой гордиться.
Мартин не сказал бы ничего подобного. Он был суровым отцом. Честным, справедливым и требовательным к сыну-оболтусу. Индро очень редко получал от него похвалы — только если по-настоящему заслужил, а вот поучения выслушивал ежедневно. Когда-то давно его это раздражало. Когда-то давно он спорил с отцом и рвался уйти из родного дома, доказать, что он вырос и больше не нуждается в родительских наставлениях. А теперь он изводит себя ими по ночам, и тоска разъедает до зубовного скрежета. Мартин не гордился им никогда. Вряд ли гордился бы и сейчас, узнав, какой путь выбрал Индржих.
— Ладно, — Радциг поднялся с земли, — пойдем уже. И, кстати, сбегать посреди ночи в чисто поле — это не лучший способ избавиться от кошмаров. Помяни мое слово.
Только сейчас Индро осознал, что все это время продолжал, как дурак, сжимать проклятый меч. Щеки стремительно запылали. Не слишком ли много раз он опозорился за одно только утро? Сбежал из крепости, вовремя не вернулся, заставил панов себя искать, разнылся да еще и выглядел при этом, как маленький ребенок. Старательно отвлекая себя от этой мысли, Индро схватил протянутую руку, вставая.
— Знать бы другой способ…
Когда-нибудь он просто отрежет себе язык!
— Их довольно много, — улыбнулся Радциг и неспешно зашагал в сторону Сухдола. — Каждому свое. Кто-то пьет по вечерам, кто-то с девками развлекается, кто-то молится. Советую, кстати, начать с последнего: не поможет, так хоть не повредит.
Индржих посмеялся в ответ. Всего на секунду он представил: что было бы, если бы Радциг всю жизнь растил его? Если бы его оставили воспитываться в замке, не скрывали от него правды? Каким человеком он бы стал? Был бы он более сдержанным, чопорным? С хорошим образованием и благородными повадками, несмотря на низкое происхождение? Или, может, был бы еще большим несносным хулиганом, беспечным и безнаказанным? Наверное, он был бы ужасно похож на пана Яна. Нахальный и бессовестный, с головой, забитой историями о чести и благородстве, мечтающий о приключениях и прожигающий жизнь в глупых забавах. Почти не отличающийся, впрочем, от настоящего себя год назад.
Индржиха все время мучил один вопрос — впрочем, нет, его мучала целая тьма вопросов, как только он задумывался о своей родственной связи с паном Радцигом — но один с особенной силой.
— Отец… — он выставил себя сегодня достаточным идиотом, так что хуже не будет, — я ведь твой единственный ребенок?
Тот даже остановился, повернулся резко, глядя с недоумением и растерянностью:
— Не в бровь, а в глаз, сын… — вздохнул, пока у Индро снова щеки заливались стыдом. — Ну да, единственный. Тебя интересует, как так вышло, или что я собираюсь с этим делать?
На отца он уже не смотрел, предпочитая разглядывать лес справа от деревни.
— Первое… нет, второе тоже интересует, но спрашивал я про первое.
— Что ж… Для начала тебе стоит понимать, что не все из того, что я делал в своей жизни, делалось по моей воле, — он начал издалека, аккуратно, как, наверное, привык на переговорах. — Когда я был еще юн, я завел… роман с твоей матерью, и, когда все вскрылось… ее беременность… конечно, мои родители не позволили бы мне жениться на ней, наоборот, они тут же нашли мне невесту — я даже не помню, кем она была. Наверное, излишним будет говорить, что я… остался не согласен с их решением. И выразить это несогласие решил единственным доступным образом — или не единственным? — не важно. Я сбежал на войну, и не появлялся дома десять лет. Пока мне не сообщили, что отец преставился и надо бы… ты понимаешь.
Ветер доносил до них шум деревни и вместе с ним почти уже привычный запах гниения. Индржих не понимал, что должен отвечать. Он полез туда, куда не следует? Или он имеет право знать? На что он вообще имеет право? Он же бастард. Радциг снова заговорил, шутя:
— Очень надеюсь, что ты это спросил не потому, что ищешь способ спасти пана Птачека от свадьбы.
— Вовсе нет! — Индро оправдался так быстро, что даже сам не успел понять, прав ли был отец в своем предположении. Лучше было не думать об этом.
— Надеюсь. Потому что его это не спасет: не та политическая ситуация. Мне многое сыграло на руку… но да это не важно, — они снова остановились. — На самом деле, я тоже хотел поговорить с тобой об этом. О том, что ты мой единственный сын и как я решил этим распорядиться. Выслушаешь?
— Конечно, — Индржих даже поклонился зачем-то.
— Ситуация на наших землях сейчас — сам видишь, какая. Все может измениться и пойти не по плану в любой момент. То, что я скажу, имеет значение прямо сейчас. Если повезет, ближайшие пару-тройку лет. Я не планирую умирать за это время, так что тебе вряд ли пригодится этот разговор, но все же… Я составил завещание. Скалицкие земли, титул и все имущество перейдет во владение моих дальних родственников из Моравии, но они им не нужны — больше проблем. Я хочу, чтобы ты позаботился о том, что осталось от Скалицы: о земле и о людях. Полномочия для этого, какие мог, я тебе передал.
Индржих хлопал глазами, растерянный и почему-то напуганный. В горле пересохло, и по спине бегал странный холодок.
— Это… большая ответственность, пан, — лепетала самая трусливая часть его ума.
— Прекрати. Ты справлялся с куда большей. К тому же, я не собираюсь умирать, а у живого меня на тебя совсем другие планы. Нужно освободить нашего Короля, в конце концов, — Радциг прервался, окидывая тяжелым взглядом разоренный Сухдол. — Пусть ты и не мой законный сын, Индржих, но в тебе в моя кровь и, видит Бог, ты — один из немногих, на кого я действительно могу положиться. Так… что скажешь?
Индро с трудом, но все же удалось взять себя в руки. Слова отца разворошили что-то странное и чужеродное в душе, похуже дурных снов.
— Как пожелаешь, отец, — заверил Индржих со всей твердостью, на которую был способен сейчас.
Совсем скоро они дошли до крепости. Во дворе их встретил пьяный вусмерть Сухой Черт: очевидно, утренняя попытка похмелиться снова зашла дальше положеннного. Гинек пил слишком много в последнее время и, как казалось Индро, началось это после Малешова. До того случая Черт был в этом будто бы поспокойнее, а вот после… Сорвал переговоры с фон Аулитцем, проморгал ночную атаку врагов, и теперь вот — беспробудно пьет от зари до зари. Жижка говорил, что для его друга это обычное дело, но Индржих чувствовал, что что-то не так. Однажды он попытался заговорить о Малешове, и даже услышал в ответ нечто вроде “я не в обиде” и “забудем это”, но успокоения эти слова не принесли. Пытаясь оспорить одно неверное решение Черта, Индржих умудрился оспорить его “право сильного” — а такие вещи простить тяжелее всего.
К счастью, Черта быстро увел куда-то Радциг: “тебя-то мне и надо, пьянчуга”, а растерянный, угрюмый и — что уж греха таить — немного похмельный Индржих ощущал невыносимое желание запихать терзания своей беспокойной души ей же в зад. Надеясь, что в кухне он найдет себе кружку прохладного пива и кого-нибудь, вроде Яноша или Кубенки, для компании, Индржих отворил хлипкую дверь в пристройку. Но вместо закадычных друзей, его ждал, почему-то стоящий в дальнем углу, пан Ян.
Сердце сжалось, будто испуганное. Индро планировал тихо выпить, успокоиться, убедить себя, что все в порядке и отвлечься, наконец, а не…
— Ты чего один? — тихо спросил, проходя осторожно, будто крадучись, внутрь темной кухни.
Ян развел руками молча — в правой он держал едва начатую кружку пива — и рассеянно пожал плечами.
— Все меня заебали, — выдал коротко.
Голос у него не звучал пьяно. Наоборот, когда выпьет, Ян становится ужасно болтливым и неугомонно-веселым. Сейчас же, наверное, он пребывал в том же состоянии похмельной хандры, что и Индро. Словно подтверждая подозрения, он пробормотал вдогонку:
— Даже пойло в меня не лезет.
Не зная, что должен говорить, Индро нашел кружку и наполнил ее из почти опустевшей бочки. Сделал несколько жадных глотков: в горле нещадно сушило. За стол, стоящий по центру кухни, сесть так и не решился, забившись в противоположный от Яна угол.
— Может, скажешь уже, куда ты пропал с утра пораньше? — начал тот.
— Мне не спалось, и, — стоило, наверное, придумать ответ заранее, — я ходил проветриться. На холм за деревней.
Ян все-таки вспылил:
— Ты “проветривался” больше четырех часов! Я уже начал думать, что… — осекся, поджал губы и замолчал.
Но в его взгляде — остром, обиженном и осуждающем — Индро видел все то, что Ян не хотел ему говорить. Он испугался. Когда проснулся, проверил комнату этажом выше, кухню и баню — те места, где Индржиха можно найти по утрам — сразу начал чувствовать неладное, а когда позже расспросил людей — испугался. Будто земля ушла из-под ног. И сколько ни уговаривал себя, что все это глупость, что рано паниковать и Индро, наверняка, где-то неподалеку: решает проблему очередного несчастного крестьянина или, упаси Боже, лапает девку на сеновале — успокоиться Ян не мог. Больше не сможет.
Страх поселился в нем навсегда. Ему уже не забыть того чувства отвратительной беспомощности, когда жизнь — человеческая жизнь — хрупка, как весенние цветы, и остается только молиться Господу Богу и Деве Марии без всякой надежды, что они услышат. Пару месяцев назад Ян был беспечным и легкомысленным, живущим будто у Христа за пазухой. “Брось, что плохого может случиться?” — спрашивал он с насмешкой, и Индро хотелось хорошенько заехать кулаком по этой улыбающейся роже, потому что ответов на подобный вопрос у него всегда было предостаточно.
Сейчас он многое бы отдал, чтобы Ян не узнал этого ужаса и этого бессилия. Они разъедают разум, они отравляют душу ночь за ночью и день за днем, вгрызаются в память, перечеркивая все светлое и счастливое, что было в прошлом, оставляют на каждом воспоминании кровавый отпечаток.
“Все будет хорошо” — хотелось повторять эту жалкую ложь снова и снова, лишь бы Ян поверил, лишь бы больше никогда не пришлось видеть панику в его глазах. Но Индржих молчал. Подобной глупости уже никто не поверит, а выдумать ложь поубедительней не выходило. Тишина и бездействие давили все сильнее, и все больше и ярче становились отчаяние, стыд и вина.
Он сделал несколько шагов вперед, подгоняемый болезненно колотящимся сердцем. Подошел ближе к Яну, протянул руку в желании прикоснуться, но тут же замер, растерявшись. Что он должен сделать? Похлопать по плечу, подбадривая по старой привычке, как близкий друг? Но с тех пор, как они перешагнули черту дружбы, этот жест больше не казался таким уж уместным. Тогда, может, коснуться рукой щеки или шеи, нежно, как возлюбленный? Как сделал бы, будь он с женщиной? Но Ян мужчина! Да к тому же благородный. Он скорее прикажет вздернуть Индржиха на виселице, чем позволит обращаться с собой, как с деревенской девкой!
В глупом замешательстве прошла целая секунда. Еще мгновение — и Ян заметил бы сомнения, сделав ситуацию по-настоящему неловкой. Поэтому Индро поцеловал его. Порывисто и беспокойно, делая шаг вперед, прижимаясь грудью к груди. Рука так и легла куда-то между плечом и шеей, не придумав ничего лучше. Когда они делали это впервые, все казалось проще. Пред лицом смерти было не так уж и страшно броситься в омут с головой: все условности и правила рассыпались в прах, а будущее впереди пугало настолько, что легко было поверить, будто “завтра” вообще не наступит.
Ян обхватил его за талию, притянул к себе ближе. Совсем не девичьи руки: сильные, грубые, привыкшие держать лук и меч — они касались непривычно, странно, почти неуместно, но Индро не смел даже думать о сопротивлении. Он никогда не мог отказать Яну. И отказаться от него тоже не мог.
Они целовали друг друга почти как тогда, впервые: забывая обо всем вокруг, теряясь в ощущении близости, безвольно потакая удовольствию. Но кухня — совсем не безопасное место. В любую секунду сюда могут войти, увидеть их вместе… Индро отпрянул назад, поддавшись внезапной панике. Он клялся защищать своего господина, черт возьми, а не подвергать его риску только из-за того, что они оба совершенно не умеют держать себя в руках.
— Прости… — пробормотал, тяжело дыша и наспех изобретая слова, — что… доставил неприятности своим исчезновением.
Снова этот проклятый страх. Всего одна мысль о мнимой опасности, и сознание уже рисует ужасные картины возможных последствий. Он клялся. Но совершить ошибку так просто. Любое решение, даже самое безобидное, самое безопасное, самое незначительное может оказаться шагом в пропасть. Этих маленьких ошибок, небольших оплошностей и просчетов так много рассыпано в жизни человека, будто ими, как зерном, засеяли поле. Но каждое такое зернышко — это семя катастрофы. Так ужасающе просто: снова потерять все.
— Ох, не переживай, — ответил Ян с той самой непринужденностью, которая не дается ему легко. — Просто постарайся в следующий раз… поставить кого-нибудь в известность.
— Хорошо, — прежде чем одуматься, Индро поклонился, как будто это в самом деле был приказ.
Они молча стояли друг напротив друга. Недостаточно близко для объятий, недостаточно далеко для светской беседы. Индро боялся за Яна больше, чем за кого бы то ни было, но парадоксальным образом рядом с ним чувствовал себя спокойнее. Наверное, все из-за этой наивной лжи, которую он подарил Индро, и за которую тот хватался, как за спасительную соломинку, утопая в своих страхах. “Audentes fortuna iuvat!” — такая красивая и такая необходимая глупость.
— Мне нужно идти, — тихо проговорил Ян, впрочем, не делая ни попытки двинуться. — Меня ждут в обеденном зале.
Пан Радциг с Чертом наверняка ушли туда. Пусть Гануш и уехал, оставшиеся в Сухдоле паны уже третий день пытались договориться о чем-то.
— Чего им от тебя надо?
Ян скривился, вскидывая руки:
— Разве ты еще не понял? Совершенно ничего! Мне нужно только сидеть там, молчать и не мешать. Я для них что-то вроде цветка в кадке: берегут, поливают, потом подарят какой-то девке.
— В таком случае могу понять, — Индржих вздохнул, — почему они заебали тебя.
— Спасибо, — Ян поклонился театрально. — И… без обид: я не хотел говорить плохо о твоем отце. Радциг — нормальный мужик… пока ему не приходится играть в заместителя Гануша.
Они продолжали стоять. Ян все не пытался двинуться, а Индро все не отходил, чтобы дать ему дорогу.
— Вообще-то мне тоже нужно идти, — как будто кто-то его тут держит! — Боюсь, без меня ребята совсем разленились. Ты же знаешь их…
Ян покачал головой:
— Если ты будешь так стараться ради каждого, кто попросит помощи…
— Питер Писецкий — это тебе не каждый. Из-за нас его крепость…
— Вот уж не начинай! Ты-то точно перед Питером ни в чем не виноват. Может только в том, что он не помер с голодухи.
Замолчали. Наконец придя в себя, Индржих сделал несколько шагов назад, пропуская Яна. Тот коротко кивнул и направился к выходу с кухни.
— Я найду тебя вечером, — сказал, открыв дверь. — Постарайся к этому моменту не изваляться в грязи и не вонять, как дочка кожевника.
— Как пожелает мой пан, — отвечал Индржих с язвительной учтивостью.
Когда дверь закрылась, он стоял, замерев, в тишине и полумраке кухни еще долго. Именно в этот миг он вдруг осознал со всей прозрачной ясностью, что влюблен. Ян только сделал шаг за порог, а Индро уже не мог думать ни о чем ином, кроме того момента, когда снова его увидит. Это чувство было стократ сильнее того, что когда-то было с Бланкой. Он знал ее с детства, она казалась ему хорошенькой, он ухаживал за ней и наверняка женился бы на ней, потому что ее отец был в хороших отношениях с Мартином. Он думал, что влюблен. Был уверен, что влюблен. Но ни она, ни Тереза, за которой Индржих безуспешно увивался несколько месяцев до отъезда в Троски, никогда не вызывали в нем такой глубинной одержимости, как Ян.
Он постарался выкинуть эти мысли из головы. Его все-таки ждала работа, а бездельничать не позволяла совесть. Не без труда Индржих нашел Микеша и Козлика — один пил с Кубенкой, второй играл в кости — остальные из его отряда уже помогали в деревне разбирать баррикады пражан. Колья, воткнутые под углом, чтобы остановить конницу, нужно было вытаскивать из земли и рубить на дрова — больше ни к чему они не пригодны. Этим Индржих и занимался, параллельно координируя остальных здесь. Чудом выжившего рихтаржа деревни попросту не хватало для того, чтобы лично организовывать все работы по восстановлению, поэтому разным людям приходилось частично брать на себя эту ответственность.
За работой Индржиху всегда было проще отвлечься от мрачных мыслей, ведь сам Господь учит своих детей быть трудолюбивыми и избегать ленности. Или, по крайней мере, так приходской священник учил Индржиха, росшего среди laboratores. Сегодня, однако, работа помогала хуже. То и дело мысли возвращались то к тревожным снам, то к Яну, то к пану Радцигу, то к Скалице.
Что-то в груди отчаянно ныло. Индржих снова думал о том, как все могло сложиться, если бы он рос не сыном кузнеца, а панским бастрадом. В его жизни никогда не появился бы Мартин и, конечно же, ему едва ли было бы позволено общаться с матерью. Но он наверняка встретил бы Яна намного раньше. Они могли даже быть друзьями с детства. Яну не пришлось бы расти в одиночестве. Индро не пришлось бы терять семью во время нашествия Сигизмунда. Они гостили бы друг у друга, ездили бы вместе на охоту время от времени. Наверное, они бы во всем соперничали, и это выливалось бы в непроходящие синяки по всему телу. Конечно, у Яна бы лучше получалось обращаться с луком, а у Индро — с мечом, но каждый из них хотел бы полного превосходства. Ян — потому что не может уступить какому-то бастарду, Индро — потому что никому не позволит смотреть на себя свысока. Бернард разнимал бы их, когда тренировочный спарринг перетекал в избиение деревянным мечом по голове, и Индро приходилось бы выслушивать нотации от какой-нибудь нянюшки о том, что он не должен бить благородного пана, как собаку палкой.
В этих горьковатых фантазиях Индржих и провел день, пока солнце не начало клониться к горизонту. Он устал только слегка и мог бы работать еще часа два или больше, но один из капитанов пришел сменить его.
— Парень, — тот как-то совершенно незаметно объявился рядом, — ты вот-вот оттяпаешь себе этим топором пару пальцев.
— Что? — переспросил Индро, разгибая затекшую спину, и кинул последнее полено в кучу.
— Говорю: нечего носом клевать! Сказал бы раньше, что устал, я б тебя подменил.
— Да я не…
— У нас калек и так после осады полный лазарет, Индро. Да еще вчера, вон, один батрак также зазевался и насадился на сломанную алебарду брюхом. Другой чуть во рву не утоп, и третий позавчера…
— Я понял! — вскинул руки. — Впредь буду аккуратнее.
Распрощавшись с капитаном, Индржих побрел к крепости. Земля вокруг все еще была залита кровью, усыпана стрелами, обломками телег и баррикад. Может, хороший ливень смыл бы с дорог хотя бы часть из этого, но утренний моросящий дождичек на это явно способен не был. Во дворе крепости было тихо, куда спокойнее, чем в деревне. Индржих зашел в конюшню проведать Сивку: удивительное создание, пережившее с ним всю эту адскую поездку, теперь казалось ему настоящим боевым товарищем. Пусть и изрядно трусливым. Завидев Индржиха, кобыла оживилась, фыркнула, потянулась мордой вперед, забавно напрашиваясь на поглаживания.
— Тебе скучно? — проговорил Индро, похлопывая кобылу по шее. — Ну уж прости, ничем не могу помочь: не разгуляешься тут после битвы. Но ничего-ничего. Как вернемся в Ратае, я тебя устрою в панскую конюшню. Там у тебя будет всегда свежее сено, просторное поле для прогулок, регулярное мытье и дорогущее снаряжение, — в ответ на поглаживания Сивка решила пожевать хозяйские волосы. — Честное слово! Заживешь у меня, как королева!
Из глубины конюшни послышался хриплый смех конюха:
— Чтоб меня так жена баловала, как ты свою кобылу!
Они перекинулись с ним еще парой слов, прежде чем Индржих ушел в сторону кухни. Удивительно, как быстро Ратае стал казаться ему домом. Не Скалица, сгоревшая меньше года назад, даже не мельница Пешека, где его приютила Тереза, а маленький чулан рядом с курятником в Пиркштейне. До отъезда в Троски Индро так не считал. Да что кривить душой: он просто нигде не мог бы чувствовать себя ”дома” — беженец, бродяга, который потерял то место, которому принадлежал всю жизнь. Но в последнее время он все чаще замечал, что скучает по Ратае и хочет поскорее “вернуться”. “Домой”. И сколько бы он об этом ни размышлял, не мог придумать объяснения лучше, чем: “это Ян во всем виноват”. Ратае — его дом. Он прожужжал Индро все уши тем, как он сделает то или это, когда вернется, и как здорово было бы, наконец, оказаться снова в родных стенах. Эта идея попросту оказалась слишком заразительной, и разум Индро нахально решил, что дом Яна — это и его дом. Хотя даже пану Радцигу позволено гостить там лишь временно.
После плотного ужина — Янош, как всегда, постарался на славу — Индржих поднялся к жилым комнатам замка. Не сумев за весь день сбежать от пространных мыслей, он все еще искал способ прочистить голову. Так ноги принесли его в молельню. По правилам никому, кроме хозяев замка и, может, благородных гостей, нельзя было входить сюда. Но после осады едва ли у кого-то в этом доме всерьез возникнет желание выгнать Индржиха вон. Поэтому он без лишних мыслей опустил колени на красную бархатную подушечку.
— Отче Наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…
На душе будто камень лежал. Слова молитвы выходили совсем не такими искренними, горячими и невинными, какими он произносил их раньше: до разрушения Скалицы, до свершения мести, до Яна. Теперь же он ощущал в себе сомнение, недоверие. Богохульное чувство, от которого никуда не деться. Господь, наверное, простил бы Индржиху его грехи, если бы он покаялся и встал на путь искупления, только вот никакого сожаления в сердце не было. Как он мог раскаиваться в том, что шел на убийство, защищая жизни дорогих людей? Как он мог сожалеть о том, что принял, как брата и как семью, иудея, не верующего во Христа? Как можно счесть ошибкой его чувство к Яну, когда оно в перемазанной кровью жизни Индржиха осталось единственным светом и, возможно, главной добродетелью?
— …и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.
Если его любовь к Яну — грех, тогда почему Господь позволил этому греху случиться? Индржих был слеп к своему чувству так долго. Принимал его за дружбу, за соперничество, за братство. Не подозревая ни о чем, он злился и терял себя от ревности, когда Ян веселился на свадьбе Семина, будто совсем забыв о друге. Много позже Индро был до смешного наивен, когда со всей искренностью говорил какому-то едва знакомому кузнецу: “У меня есть мой господин, и большего мне не нужно”. Когда Ян обнял его в Малешове взволнованно и радостно, сердце подскочило к горлу и на секунду отнялись руки — но Индро казалось, что это от неожиданности. Он был слеп и мог бы, наверное, так всю жизнь и прожить, считая Яна господином, другом и братом. Так почему же Господу было угодно, чтобы он прозрел?
— Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою, Благословенна Ты в женах и благословен Плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших.
Он перекрестился нетвердой рукой и поднялся с колен. Может, кому-то молитвы и помогали избавиться от ночных кошмаров, но Индржих ощущал себя только более потерянным. Мысли в голове улеглись, вроде бы, но спокойней на душе не стало. Он покинул молельню, спустился по лестнице к выходу из башни, слушая приглушенный собачий лай во дворе.
Выйдя из дверей замка на деревянную лестницу, Индржих бездумно глянул на двор и вдруг осознал, что лающей собакой была не какая-то случайная дворняжка, а его Барбос — как раз тогда, когда Индро уже хотел пойти искать его. Пес хозяина даже не заметил: кинулся к воротам, виляя хвостом из стороны в сторону, схватил там что-то зубами и начал грызть. В этот момент с другого конца двора послышался недовольный и звонкий, заставивший сердце чуть вздрогнуть, голос:
— Ко мне! Барбос, ко мне! Прекращай жрать палку! Ну! Ко мне!
Наконец, пес все-таки послушался команды, с весёлым лаем рванулся назад, правда тут же вспомнив, что оставил ветку валяться на земле. Развернулся, добежал обратно, цапнул палку и понесся к Яну, сидевшему на лавке у купальни. Скоро к нему спустился и Индржих, ухмыляясь:
— Мне уже начало казаться, что я выполню твою команду быстрее собаки.
Ян рассмеялся в ответ и почесал Барбоса за ухом:
— Не наговаривай, он умный пес. Скоро сделаю из него охотничью гончую. Чтобы в следующий раз, когда я буду вынужден браконьерствовать по чужим лесам, хотя бы делать это с собакой. Ты учил его командам?
— Ну, он знает “фас”. Но обычно он пойманного зайца съедает вместо того, чтобы нести мне.
— Что ж, все с чего-то начинают, — философски заметил Ян, прежде чем полностью переключить свое внимание на Индро. — Я искал тебя, но нашел только твоего пса. Надеялся… может, ты не откажешь сходить со мной на стрельбище?
— Предлагаешь спор? — идея звучала для Индржиха весьма заманчиво.
— А то! Судя по тому, что я видел при осаде, ты наконец-то понял, как держать лук в руках.
Индро смотрел сверху вниз на сидящего Яна. Тот был выше него ростом, поэтому исполнить “презрительный взгляд свысока” получалось крайне редко. Не воспользоваться возможностью сейчас было бы глупо.
— Тебе так хочется быть побежденным человеком, только что научившимся держать лук в руках? Могу устроить.
— Мечтай! — Ян поднялся на ноги, всем видом излучая самодовольство.
Они быстро зашагали к стрельбищу за внутренними стенами замка. Индржих не мог справиться с мальчишеским желанием снова и снова поддразнивать Яна.
— Раз ты так уверен в своих силах, может, сделаем ставки? Поставишь на кон ту свою книжечку с похабными стишками?
— Как ты… ты же не…— тот едва не споткнулся, залился краской, но быстро сумел взять себя в руки, делая вид, будто совсем не смущен. — Хорошо. Так и быть. Однако, это довольно крупная ставка, и мне нужно что-то равноценное взамен!
Индро улыбнулся ехидно:
— Я не богат, мой пан, но ты можешь просить все, что сочтешь достойным.
Какое-то время Ян молчал, то ли размышляя, то ли справляясь со стыдом, а потом его глаза вдруг прищурились с опасной хитрецой:
— Ты поставишь половину от набора своих игральных костей!
— Что?!
— Я играю в кости почти так же долго, как стреляю из лука, — он явно радовался своей находке. — Ты правда думал, что я не замечу, как часто у тебя выпадают единицы?
— Вот же лис, — проворчал Индро. — Хорошо!
Они оказались у стрельбища, совершенно обычного: с тремя мишенями шагах в десяти или пятнадцати от ограды. Рядом лежали несколько луков, таких же, какими местная стража пользуется, а в бочке нашлись тренировочные стрелы.
— Постой, — вдруг очнулся Индржих, когда они уже оказались у ограды. — А ты уверен, что не растревожишь рану?
— Брось, — махнул рукой Ян. — Ничего ей не будет.
— Как скажешь… Начнем?
Дождавшись кивка, Индржих коротко отсчитал: “три, два, один” — и натянул тетиву. Он, конечно, бахвалился, но научился стрелять и правда совсем недавно. Лук не лежал в руках настолько привычно, чтобы об этом можно было не задумываться — как это было когда-то с кузнечным молотом — и приходилось много внимания и старания вкладывать в каждый выстрел. Впрочем, война — хороший учитель. Чтобы Индржих научился ездить верхом, хватило лишь пары часов побега от половцев. Чтобы научиться стрелять из лука, хватило одного урока от пана Бернарда и участия в осаде Тальмберга.
Но все же Ян отстрелял раньше, заполучив дополнительные очки. Когда Индро закончил и, переводя дух, глянул на соседнюю мишень, даже без подсчета мог сказать, что позорно проиграл. То есть, может и не совсем уж “позорно”, но проиграл — точно.
— Двадцать пять против тридцати трех, — радостно заявил Ян. — В мою пользу.
— Курва!
Проигрывать было обиднее, чем Индро ожидал. И даже не из-за потери костей — которое он с таким трудом раздобыл и о которых никому не рассказывал — а потому что Ян теперь имел право безнаказанно и справедливо издеваться над ним. В конце концов, он отстрелял и быстрее, и точнее.
— Видишь, — пропел тот, — нескоро еще наступит тот день, когда ты сможешь меня победить.
— Ох, правда? Пойдем на ристалище, проверим!
— Ну уж нет. Я не собираюсь давать тебе шанс отыграться.
Ян знал, что на мечах Индржих скорее всего победит его. Они оба это знали.
— Боишься проиграть?
— Тебе следует научиться принимать поражение с честью, как подобает рыцарю.
— То есть ты признаешь, что не смог бы победить меня на дуэли?
— Мне это ни к чему. Сегодня я уже выиграл.
— А, я понял. Ты просто боишься дать мне хоть шанс наложить руки на ту книжечку.
Ян вдруг сбился, не ответил, невольно давая понять, что Индро попал в точку. Долго и с возмущением глядел в глаза напротив, а потом со всем присущим себе артистизмом выговорил:
— Пошел в жопу, — ничего лучше, очевидно, придумать не вышло.
Они молчали пару мгновений, унимая кипящий в крови азарт. Вдруг Ян поморщился и расстегнул верхнюю пуговицу своего пурпуэна.
— К тому же, у меня есть смутное ощущение, что… — он запустил руку под одежду, и как только его пальцы добрались до раны на плече, выражение лица сменилось на резкое отвращение. — Блять!
— Да ты издеваешься!
— Там все промокло, Господи, фу…
В его лице и позе было столько брезгливости, будто его снова окатили дерьмом с головы до ног.
— Как ты не заметил? Она что, не болела?
— Болела, как обычно, я разницы не… Ладно, ничего страшного, — он постарался убрать с лица гримасу отвращения. — Надо быстрее в лазарет… Хотя, там и без меня очередь. Лучше в баню. Зузана, вроде бы, умеет повязки накладывать.
— Или, — Индржих старался звучать как можно менее эмоционально, — я могу помочь. Я в этом понимаю.
Ян поджал губы и помедлил, отводя глаза в сторону.
— Да, пожалуй, — наконец, сказал тихо. — В самом деле, почему я не подумал об этом? Можем… пойти в мою комнату.
— Только по дороге возьму горячей воды в бане.
Удушающая неловкость преследовала их на всем пути до спальни. Индржих бранил себя за то, что поддался на детские провокации, когда прекрасно знал, что плечо у Яна никак не могло зажить за два дня. Но сделанного не воротишь. Он быстро завернул в купальни, выпросил у Зузаны ведро с теплой водой, деревянный таз и чистые повязки. Как только они шагнули в комнату Яна, тот вдруг заговорил с необычной меланхолией в голосе:
— Помнишь, как мы первый раз состязались в стрельбе?
— Как уж забыть?
Ян сел на кровать, решив, видимо, лишний раз не двигаться, пока Индро снял меч с пояса и скинул с себя пыльный гамбезон, оставшись в одной нательной рубахе.
— Я тогда чуть не проиграл тебе, хоть ты впервые взял в руки лук…
— И оправдывался, будто упал с лошади, — усмехнулся Индро, отмывая свои руки в тазу.
— Я не оправдывался! — вскинулся Ян. — Я правда упал с лошади, повредил плечо, — он заговорил тише. — Несколько недель старался не нагружать руку, пока костоправ не разрешил разрабатывать сустав. Было… не то чтобы сильно больно, но неприятно. Раздражало. Я не мог сосредоточиться на цели, когда натягивал тетиву. Все пытался ухватить лук как-то по-другому, чтобы плечо так не мешалось.
Индро перенес табурет от стола к кровати, на него поставил таз, а рядом ведро с водой. Сам сел к Яну и, не давая себе много времени на лишние мысли, начал расстегивать пуговицы желтого пурпуэна.
— Догадываюсь, к чему ты клонишь, — пробормотал. — Ты правда стал… мужественнее. Глупо было бы отрицать это.
— Я не об этом, — Ян отвел взгляд, как казалось, со смущением. — Но спасибо. Я просто подумал что… может, я прозвучу, как трус, но действительно ли вот это, — он слегка шевельнул раненым плечом, — называется “взрослением”? Неужели оно действительно делает меня лучше каким-то образом? Этого хотел Гануш?
— Не понимаю, — признался Индро. — Имеешь в виду ранения?
Он закончил с пуговицами, помог Яну снять пурпуэн. С обратной стороны тот и правда заметно промок, а на белой рубахе растекалось большое красное пятно: от плеча и вниз, испачкав уже даже пояс от брэ.
— Я знаю, ты мне скажешь, что жизнь не похожа на рыцарские сказки, но это для аналогии… — Индро помог ему стянуть рубашку. — Большинство историй, которые я читал, были о “становлении героя”. Преодолевая трудности и совершая благородные дела, рыцарь завоевывал себе имя и доказывал, что достоин награды — чаще всего, конечно же, признания от своей любимой.
Все еще не слишком понимая, к чему идет разговор, Индро принялся медленно и очень аккуратно снимать старые повязки. Ян зашипел: ткань частично прилипла к ране.
— Так вот, — продолжил все-таки, — если представить наше с тобой путешествие, как такую вот поучительную историю… то чему она может научить? “Если тебя облили дерьмом — скажи спасибо, что не убили”. “Не важно, насколько благородна твоя кровь и твои помыслы — важно, как ты одет”. “Вставая против превосходящего тебя противника — сдайся”. “Иногда твои союзники — твои главные враги”. “Если тебе плохо — всем похуй”.
— “И не важно, насколько хорошо ты обращаешься с мечом: тебя всегда могут подстрелить из арбалета”.
— Именно!
Небольшая колотая рана сочилась кровью. Индро смочил повязку и стал вытирать кожу вокруг от влаги и грязи: аккуратно, плавно, наверное, куда бережнее, чем было необходимо. Ян действительно не стал бы ныть, как ребенок, если бы над ним тряслись чуть поменьше, но Индржих просто не мог иначе. То ли от холода, то ли от воды, то ли от боли, кожа у Яна покрывалась мурашками, и плечи иногда едва заметно вздрагивали.
— Ты всегда меня понимаешь, Индро, — он смотрел в потолок, задрав голову, чтобы дать доступ к шее. — А раз так, скажи мне, неужели это правда необходимо? Неужели, усвоив эти уроки, я стану лучше? Гануш этого для меня хотел? “В жизни нет справедливости”. “Никто не будет считаться с тобой, если у тебя под задницей нет горы золота, а за спиной — вооруженной армии”. “Сражаясь, ради защиты слабых, ты всегда проиграешь тому, кто сражается ради защиты своей жопы”.
Закончив омывать грудь и живот, Индржих откупорил склянку ромашкового отвара. С еще большей осторожностью стал обрабатывать им края раны, пока Ян снова шипел и морщился.
— Я не знаю, чего хотел бы Гануш, — заговорил Индро, стараясь этим отвлечь стремительно бледнеющего пациента, — но эти твои “уроки” куда больше похожи на “испытания”, тебе не кажется?
— В которых я обосрался, — припечатал Ян.
— Да нет же! Слушай, может, в твоих рыцарских легендах герой всегда выходил из сложностей победителем, но я вырос, слушая проповеди о жизни святых. А там, знаешь ли…
Ян рассмеялся:
— Твоя правда. Наш Спаситель закончил земной путь на кресте из-за того, что говорил правду в лицо тем, кто не хотел ее слышать.
— Вот видишь, — улыбнулся ему Индро, — про это я и говорю. Даже Он не преуспел в том, чтобы доказать идиотам, что они идиоты! Было бы глупо требовать этого от себя. И вообще…
Он замолчал, не зная, подступиться к собственной мысли. Вместо этого выбрал чистый кусок ткани подлинее и начал перевязывать рану. Ян приподнял руки, чтобы было удобнее, смотрел молча, ожидая, наверное, когда Индро продолжит.
— Знаешь, после Малешова, — из груди вырвался тяжелый сдавленный выдох, — все обвиняли меня в том, что я ослушался приказа. Говорили, что из-за меня много ребят умерло. Что мне должно быть стыдно. Что я трус. В тот момент мне казалось: либо это я схожу с ума, либо мир вокруг меня. Ты был единственным, кто тогда сказал, что я был прав. Ты не представляешь, как много это значило. Как будто я снова обрел землю под ногами.
— Вот ведь… скоты, — с чувством прошипел Ян. — Я даже не знал об этом… Ты был героем той битвы! Как они посмели? Как у них язык повернулся? Курва! Если бы ты сказал мне…
— Не дергай руками, — сердце наполнялось нежностью. — Мне хватило того, что ты просто поддержал меня. Что ты был уверен в моей правоте тогда, когда я сам не был. Если честно, — непроизвольно голос стал тише, — я до сих пор не до конца уверен. Может, Жижка прав, и я должен был предпочесть жизни товарищей…
Может, Иштван прав и, спасая чужих, Индржих однажды не сумеет уберечь родных.
— Ну уж нет, — Ян резко оборвал его. — Жижка слишком много лет провел в окружении всякого сброда, и это явно сказалось на нем. Война — дело тех, кто ее развязал. Тех, кто взял в руки оружие и готов умереть во имя чести своей, своей семьи и своего сюзерена. Тот, кто обернул свой меч против безоружных, позорит себя, свой род, своего господина, и чести в нем не больше, чем у обычного бандита.
Такой грозной отповеди Индро никак не ожидал. Растерявшись, он сумел только улыбнуться и отвести глаза. Голос, взгляд и поза Яна вдруг напомнили ему их самую первую встречу в обеденном зале Пиркштейна. “Сбежал с поля боя, ослушался приказа, обманул пана Дивиша, меч потерял, подверг опасности многих людей — и после этого он хочет на службу?!”. Ян казался напыщенным ублюдком, который только и умеет, что языком молоть, пить и купаться в роскоши. Только вот он был прав. От этого осознания тогда зубы скрипели, и хотелось извалять в грязи зазнавшуюся сволочь. А сейчас Индро, наоборот, хотелось улыбаться:
— Нет, мой пан, жизнь ничему тебя не научит. Какой был наивной бестолочью, такой и останешься.
— Что?!
— Но разве же это плохо? Наивность — благодетель святых.
Сбитый с толку, Ян только махнул здоровой рукой:
— Ой, да иди ты. Проповедник нашелся! Я вовсе не собираюсь жить, как святой. И тем более так умереть! — он поспешно перекрестился. — Я хочу каждый день пить хорошее вино, окружить себя красивыми девицами, подстрелить на охоте белого оленя, забить конюшню породистыми жеребцами… Но у меня не будет нихера из этого, пока я не верну себе Ратае! — пламенная речь оборвалась резко, обнажая усталость и отчаяние. — А я не верну себе Ратае, пока Гануш не будет мной доволен.
Вот к чему весь это разговор начался? Повзрослеть, возмужать, понять жизнь — этого Гануш требовал от Яна, и тот, как рыцари из его любимых романов, отправился в путешествие, чтобы доказать всем, что он достоин. Вот только вышло все совсем не так красиво, как должно было.
— Он ведь обещал, — голос Индро стал глухим, тихим и осторожным, — как только ты женишься…
— Нет, ты явно кое-чего не понимаешь, — Ян оскалился холодно, — он мне не обещал. Как бы я ни старался, он увиливал — старая змея — но так и не дал мне своего слова. Зато он не постеснялся мое слово дать панам Кунштадта, и теперь, если я нарушу его, позор ляжет на меня и моего покойного отца!
— Он ведь не может просто так обмануть тебя, — в собственных словах Индро не чувствовал уверенности. — К тому же, ты ведь не единственный, кому он объявлял обо всем этом…
— Хочешь, я расскажу тебе, как все будет? Это очень легко предсказать, если задуматься хоть немного. Я женюсь. Буду требовать от него наследство, но он не отдаст. “Пусть сначала жена твоя забеременеет, чтобы я был уверен, что ваш брак действителен”. Она забеременеет. “Давай дождемся, пока она родит. Вдруг с ней в родах что-то случится, не дай Боже”. Она родит. Если девочку — будем ждать вторые роды. А если мальчика: “Большинство детей умирает в первые годы жизни. Нужно убедиться, что наследник растет здоровым”. И только когда мальчику исполнится года четыре, у моего дяди — возможно — кончатся отговорки. Но я почти уверен, что за это время он постарается изо всех сил, чтобы освободить нашего Короля. А если Король будет ему обязан, то никакие отговорки будут не нужны.
— Как-то это… — Индро с трудом мог объяснить, почему у него так тяжело на сердце, — не по-людски. Он ведь не может так с тобой… Он же растил тебя, как Мартин растил меня. Нет, я не верю. Он не зверь. Не такой, как фон Бергов, как Йост, как Сигизмунд — для кого власть первее всего.
Ян смотрел на него то ли с жалостью, то ли со стыдом, даже растерял весь тот пыл, с которым мгновение назад говорил.
— Ты прав, я знаю, но это не отменяет моих слов. Посмотри на ситуацию его глазами. Я прямой наследник Ратае и Польны, а он наследник третьего сына второго сына нашего общего прадеда. Иными словами — никто. У него нет земель, нет людей, нет денег. Как только я получу свое наследство, он лишится всего, что имел. Просто… так решаются вопросы у знати, — он улыбнулся, будто пытаясь хоть как-то подсластить горькую правду, — посмотри даже на Йоста. Я уверен, что они с Прокопом помирятся и будут жить душа в душу до конца своих дней, как только политический интерес перестанет стоять между ними.
Индро не понимал, что должен говорить. Смотреть на Яна, надломленного и бессильного, было невыносимо. Тот будто мыслями был снова ни то на виселице, ни то под завалами Небакова, ни то в башне Малешова — снова пленник, невольник, живой товар. Разве такое отношение позволительно к нему, рожденному среди благородных? Нет, разве такое отношение позволительно к нему — человеку, сыну Божьему? Жаль, войне и политике нет дела до людей.
— Чем больше я об этом думаю, тем сильнее выхожу из себя, — продолжал Ян после долгой тишины. — Гануш хочет положенным мне приданным распоряжаться! Закрыть свои долги, наверняка — ты знаешь, что он игрок? — он и так чуть не разорил Ратае! И это мне он говорит о взрослости! Об ответственности! Да он сам целыми днями пьет, трахается и, конечно же, множит свои долги. Он даже грамоты не знает! Он не имеет никакого права..! — Ян вскочил с кровати, стал маячить туда-обратно по комнате, о чем-то лихарадочно рассуждая. — Знаешь, Индро, мне в последнее время кажется, что он не признает меня равным никогда. Он просто не хочет, и не сделает этого. По крайней мере до тех пор, пор, пока я не приведу армию под стены Ратае. И мне явно пришло время подумать, где эту армию раздобыть.
— Пан… — Индро пытался сказать что-то, но слова не шли.
— Что? Собираешься читать мне нотации? Уволь. Может, именно этому Гануш и хотел меня научить. Играть по грязным правилам войны… Что ж, если Бочек узнает, на что уйдут деньги с приданого, может, он не будет так рад союзу с Ганушем. И, возможно, Сухой Черт, мой будущий родственничек, куда сильнее захочет довериться тому, кто сражался с ним бок о бок, чем тому, кто не мог привести подмогу целый месяц.
— Ян…
— Да чего тебе?!
Он был зол, он был в ярости, но куда больше он был в отчаянии. В свете свечей голубые глаза влажно блестели. Гануш растил его, как Мартин растил Индро. Но, в отличие от простого скалицкого кузнеца, пан из Липы не готов был ничем жертвовать. Жестоко и кроваво политика отняла у Инджриха родителей. Она же долгие годы исподтишка забирала у Яна дядю, оставляя его будто на всем белом свете одного.
Индро вскочил с кровати, кинулся к нему. Так похоже на то, как это было в прошлый раз: та же комната, та же темень за окном, тот же почти прогоревший камин. То же чувство разрывающей тоски и нежности, желания успокоить, убаюкать, укрыть от бед и несчастий. Но в этот раз Индро только обнял: на большее не хватило смелости. Вдруг Яна заденет жалость? Он ведь гордый до невыносимого, а Индро и так оказывается рядом каждый раз, когда шутливая уверенность разбивается на осколки. Было страшно все испортить, поэтому объятья получились почти обыденными, очень дружескими, не переходящими невидимой грани чувственности. Однако слова, что с трудом вырывались из сдавленного горла, все равно несли в себе слишком многое:
— Ян, ты помнишь, я говорил тебе: я всегда буду на твоей стороне. Что бы ни случилось, я никогда не уйду, никогда не оставлю тебя, не обернусь против тебя. Ничто не сможет меня заставить.
— Только Радциг…
На секунду осознание и неуверенность больно сдавили сердце, но лишь на секунду. Индро прижал Яна к себе крепче:
— Я клянусь тебе. Прямо сейчас клянусь, что всегда буду с тобой. И теперь, если отец потребует от меня иного, я не смогу ему повиноваться.
Он слышал дрожащее плачущее дыхание у собственного уха, чувствовал, как колотится чужое сердце. Руки Яна обняли его в ответ, вцепившись пальцами в тонкую рубаху.
— Индро… — тихий шепот оборвался почти сразу, оставляя комнату надолго в тягучей тишине. — Наверное, мне действительно стоит, — стараясь хоть как-то совладать с эмоциями, Ян улыбался, — вернуть Ратае как можно скорее просто для того, чтобы по-достоинству наградить тебя за верность. Не похоже, что мой дядя и твой отец озаботятся этим в ближайшее время.
— И что же ты считаешь “достойным”? — Индро улыбнулся ему в ответ и, будто невзначай, коснулся губами открытой шеи.
— Что ж, я уже однажды обещал тебе поместье, — тот порывисто вздохнул, — и личную кузню.
Не встретив возмущений, Индро поцеловал тонкую кожу еще раз, более открыто, и только после этого ответил:
— Зачем мне поместье, если я не смогу там жить? Я ведь только что поклялся ни на шаг от тебя не отходить.
— Ну и деревенщина! — рассмеялся Ян, откинув голову назад и без стеснения подставляясь под ласковые губы. — В поместье главное — земля, что его окружает. Это ведь постоянный доход. А жить там совсем не обязательно. И я вспомнил, что обещал тебе должность, когда построю новый замок. Но зачем ждать так долго, если я могу назначить тебя капитаном моей личной охраны в Ратае? И, соответственно, пожаловать тебе комнату, смежную с господской спальней. Неплохое продвижение по службе для бывшего свинопаса, как думаешь?
Пока говорил, Ян прижимался телом к Индро все более и более откровенно, гладил руками по спине и талии, а когда замолчал, толкнул его в сторону кровати, усадил на край и, игриво глядя сверху вниз, взобрался к нему на колени. Дыхание у Яна было быстрым и шумным, губы расползались в дразнящей улыбке.
— Во-первых, я кузнец, а не свинопас, — Индро прикусил кожу около ключицы, оставляя заметный след. — Во-вторых, мой пан, ты позабыл еще кое-что из своих обещаний.
— Правда что ли?
Взгляд у того был уже совсем дурной, да и Индро стремительно терял рассудок. Желание заволакивало разум неотвратимо, пока пальцы рук бесцеремонно сжимались на бедрах и ягодицах Яна, ерзающего у него на коленях.
— Я все еще не дождался своей бронзовой статуи за тех половцев.
Ян рассмеялся:
— Ты хоть знаешь, сколько это может стоить?! Я разорюсь!
— Никто тебя за язык не тянул.
Его рука легла на щеку Индро, горящую от смущения и похоти, большой палец коснулся губ, заставляя их приоткрыться. Ян опустил голову ближе и, наконец, поцеловал жадно и глубоко. У Индро внутри все переворачивалось от осознания происходящего: от того, что распаленное чувственное тело в его руках принадлежит не какой-то, как обычно бывало, незнакомой пьяной девке, а Яну. И это так странно: он ведь лучший друг, почти брат, да к тому же пан, но в то же время он желаннее и слаще любой женщины.
— И что за статую ты хочешь? — разорвав поцелуй, горячо шептал Ян. — На коне и в лавровом венце? В героической позе с мечом? Или… с отсылкой к античности?
— Чего? — недовольно буркнул Индро и чувствительно ущипнул умничающего Яна.
— Неуч! — пискнул тот, а потом зашептал в самое ухо. — Греки лепили свои статуи полностью обнаженными.
— О, Господи… — Индро было одновременно смешно и ужасно стыдно, а тело сгорало от желания. — Знаешь, в отличие от твоих Каролин, со мной тебе совсем не обязательно упражняться в красноречии, чтобы уболтать меня отдаться.
— Неужели? — слегка обиженно выговорил Ян. — А я вот думаю, что тебе стоит научиться принимать лесть, чтобы не вынуждать меня болтать в два раза больше. Или ты сомневаешься в моей искренности?
На ответ Ян не дал и шанса, снова прижимаясь к губам в поцелуе. Казалось, им обоим стала уже невыносима затянувшаяся прелюдия. Индро едва сдерживался от позорных стонов, ощущая чужой язык у себя во рту и прижимая бедра Яна крепче к своим. Осмелев до полнейшего безрассудства, он запустил обе руки под пояс чужих брэ, уложил ладони на ягодицы и сжал пальцы крепко, до красных отпечатков. Честных девок так не лапают. Но Ян прогибался в спине сильнее, открываясь еще больше, позволяя чужим ладоням хозяйничать. Вдруг пальцы левой руки нечаянно наткнулись на неровный участок кожи — шрам, оставшийся после Тальмберга. Индро коснулся его снова и почему-то вместо вины — за то, что не защитил, подверг опасности — почувствовал внутри странное наслаждение. Словно эти шрамы на теле Яна и его самого, интимные и скрытые от чужих глаз — это напоминания о пройденном пути, о моментах смертельной опасности, разделенных друг с другом, о спасенных жизнях; метки, что с годами не сгладятся и не исчезнут, как не исчезнут связавшие их клятвы и взаимный неоплатный долг.
Повинуясь этому порыву, Индро аккуратно, совсем невесомо поцеловал повязку над перевязанной недавно раной: она была еще влажной, хотя кровь уже остановилась. Ян едва слышно простонал — точно не от боли, зажмурил глаза, будто не желая смотреть Индро в лицо, и нетерпеливо спустился рукой вниз. Чтобы раздеться по-нормальному, ни у кого из них не хватало ни самообладания, ни рассудительности, поэтому Ян просто приспустил брэ сначала себе, а потом Индро, тут же прижимаясь горячей кожей к коже.
Пришлось откинуться немного назад, опереться одной рукой на кровать за спиной, а второй придерживать Яна за поясницу. Неудобно — определенно, но думать об этом было почти невозможно, ведь все внимание сосредотачивались внизу, где чужая подрагивающая рука крепко сжимала его и двигалась вверх-вниз в рваном темпе. И вроде бы ничего особенного: совершенно бесхитростная, обыденная ласка, которой по всем природным законам не дано было сравниться с ощущениями, что дарило женское лоно. Вот только для Индро все было наоборот. Одна мысль, странная и противоестественная, доводила его до безумия, до исступления: он знает, что Яну хорошо, он знает, как ему хорошо, потому что они оба мужчины, делящие одну и ту же ласку, они чувствуют одно и тоже. И чтобы понять Яна, не нужно слышать его тяжелого дыхания, не нужно знать, с какой силой его свободная рука хватается за плечо Индро, не нужно всматриваться в его полуприкрытые мутные глаза. Достаточно просто чувствовать, чтобы отражать в себе самом, как в зеркале, чужое наслаждение.
— Индро… — собственное имя одурманенному сознанию казалось почти незнакомым. — Подожди… немного…
Ян остановился, глубоко дыша, будто пытаясь совладать с собой.
— Что такое? — Индро даже не заметил, что снова кусал и исцеловывал белую шею. — Что-то не…
— Нет, нет… Все хорошо, я просто хотел…
Начав дышать чуть ровнее, Ян вдруг отстранился, вставая. И, прежде чем Индро успеет понять хоть что-то, он прикрыл глаза, будто решаясь, и опустился на колени меж чужих разведенных ног.
— Просто хотел, — он снова улыбнулся с той беспечностью, за которой прячет неуверенность, — чтобы ты перестал считать, будто я не умею благодарить искренне.
— Когда я такое…
Индро начал было возмущаться по-привычке, но слишком быстро стух, глядя на Яна перед ним. У того часто-часто вздымалась грудь, щеки пылали алым, губы припухли и блестели от слюны, на шее кожа слегка покраснела от частых поцелуев, а ключицы покрывали следы укусов. Он все еще был возбужден до предела, а голубые глаза смотрели почти бесстыже между чужих разведенных ног.
Индро задохнулся и зажмурился сразу же, как только Ян коснулся его: сначала рукой а потом и губами. Поцелуй, короткий и почти невинный, оставленный будто лишь для пробы, заставил все тело содрогнуться.
— Ян… — он зашептал беспокойно, не размыкая глаз, когда почувствовал горячий влажный язык, широко облизывающий его, — это ведь грязно, так нельзя…
— Прошу, помолчи, — коротко проговорил Ян в ответ, и его дыхание отозвалось по всему телу мурашками.
Если бы Индро правда хотел это прекратить, стоило бы заговорить прежде, чем чужие губы начнут ласкать его. Ян, видно, решил так же, потому что уже следующим движением открыл рот, пуская Индро внутрь.
— Ян… — из горла снова вырвалась тихая мольба.
И даже не ясно было, о чем хотелось молить: чтобы все сейчас же прекратилось или чтобы продолжалось сильнее и ярче. Это неправильно. Куда более неправильно, чем то, что было у них раньше. Касаться губами греховных мест запрещено: это хуже, чем содомия, почти святотатство. Но протестовать Индро запретили, и он с радостью выполнял приказ своего господина, вплетаясь рукой в его немного влажные от пота волосы.
В конце концов, какая разница, что запрещено и разрешено: никто не узнает. Сам Господь, наверное, отвернется, потому что то, как смотрит Ян снизу вверх — влюбленно, преданно и жадно — никому, кроме Индро, видеть не позволено. И то, как горячо и влажно у него во рту, как сбивается его дыхание от непривычных действий, как он сжимает себя рукой между ног, но не двигается, чтобы не отвлекаться — никто не имеет права знать.
Индро всегда нравилось произносить привычное “мой пан”. Будто бы обычное обращение, но никого другого он так не звал. Потому что Ян — его, и ни с кем больше это не было так важно. Он принадлежит Индро, он ему предназначен: не смертным телом, не потомственными титулами, не земными богатствами — а своей вечной душой. “Мой Ян”.
Он не даже успел опомниться, глядя, как зачарованный, в чужие глаза, когда вдруг оказался на самой грани и, едва заглушив стон, излился в жаркий рот. Несколько мгновений наслаждение растекалось по телу, в ушах шумело, будто по голове ударили. Индро слышал сквозь пелену, как Ян закашлялся, но, когда пришел в себя, тот уже поднимался на ноги, тяжело дыша.
— Прежде, чем ты спросишь, — смотрел теперь сверху, вытирая ладонью влажные губы, — на вкус ужасно.
— Ну спасибо, — пьяно усмехнулся Индро. — Иди сюда.
Ян все еще не получил разрядки, и тело, напряженное, подрагивало. Он снова оказался сидящим на чужих коленях, обхватил себя рукой, пока Индро, словно все еще не насытился, целовал ему грудь, ключицы и шею, гладил руками спину и бедра — находя пальцами маленькие шрамы на когда-то чистой и изнеженной коже. Ян довел себя до пика быстро, прогнулся в спине, напрягаясь всем телом, вытягиваясь в струну. Индро оставил последний укус у него на груди.
Еще с минуту они сидели в той же — теперь стало заметно, насколько неудобной — позе, не имея ни сил, ни желания, разлепиться. Потом Индро очнулся, разжал руки и бессильно упал спиной на кровать. Ян же слез с него и бодро встал на ноги, потягиваясь, будто только проснулся.
— Как заново родился! — объявил радостно, после чего завозился около все еще стоящего рядом с кроватью ведра с водой.
Помыл руки, использовал одну из оставшихся повязок для более интимной гигиены. Потом стал деловито полоскать рот.
— И откуда в тебе столько сил? — Индро наблюдал за ним с кровати.
— Лучше скажи, откуда в тебе столько лени. Тебе не кажется, что это я, как твой пан, должен был лежать на кровати, а тебе следовало бы меня обслужить?
— Если бы ты подождал минут хотя бы пять, — фыркнул Индро, — а не подскакивал, как подстреленный заяц, тогда я бы встал.
— Ох, как же это я не догадался-то? — Ян выглядел совершенно не убежденным, полоская одну из повязок. — Что ж, я проигнорирую это неуважение и даже буду столь щедр, что… помогу тебе помыться.
На этих словах Ян неожиданно развернулся и запустил в Индро смоченной только что тряпкой. Рефлексы, отточенные в сражениях, почти не подвели, и повязку удалось схватить рукой в полете — та лишь немного скользнула по лицу мокрым кончиком.
— Благослови Боже твою доброту, мой господин.
— Побольше благодарности в голосе! — Ян рассмеялся. — К слову, ты ведь не надеешься, будто за всем произошедшим я забуду, что ты проиграл мне свои шулерские кости?