Work Text:
Сны – штука странная. Особенно осенью, особенно на Горхоне, когда цветет твирь-трава, которая будоражит нервную систему до чёртиков. Осенью тяжело и противно спать, хоть и хочется постоянно, только вечно из этого сна что-то выдергивает. Будь то демон сонного паралича или злодейка бессонница.
Серафима не могла сказать, что у неё был хороший здоровый сон – спала она всегда чутко, ещё с гимназии, часто прерывисто. Обычно она предпочитала скидывать всё это на стресс или слишком высокую активность нейронов. Ну, а на худой конец на банальную бессонницу, без ясного анамнеза. Все эти догадки, впрочем, не далеки от истины; думала она и вправду много и безостановочно. Но это было ещё в Столице, здесь-то у черта на рогах всё совсем по другому.
Сначала на Горхоне сон стал лучше и крепче, от того, что воздуха много и он относительно чистый, даже не смотря на выхлопы заводов. Но Серафиме ничего во снах не виделось. Мозг отключался и включался, как по щелчку. То было в зиму, когда травы не было, а земля отдыхала под покровом снега вместе с Невестами.
Потом, сны были один другого краше и являлись они каждую ночь... Очень странные, запутанные, перебирающие все возможные события и невозможные исходы. По большей части, Серафиме являлись исключительно кошмары. Или что-то близкое к кошмару, такое, что лучше бы совсем ничего никогда не снилось. Твирь тогда во всю не цвела, как в сентябре, но в воздухе что-то всё равно было. Какая-то травяная гадость, впрочем, на Горхоне росло достаточное количество мерзопакостной травы. Любой ботаник бы от радости заплакал.
Был один, вот, совсем странный сон, который начался, почему-то, с конца. Который заставил её встать и задуматься. Точнее, у неё этих снов было штуки три, и все были частью одной истории, просто разных её частей. Она просыпалась между ними, меняла позу и снова проваливалась в сон. А сейчас она не особо хочет снова засыпать. Хотя, часы и говорят, что ещё глубокая ночь, без двадцати три или около того.
В том сне, она сначала узнала, что Яша Точечка кончился от чумы, а потом на это ещё и во всех красках посмотрела. Этот образ она не может отпустить до сих пор, сидя в потёмках на кровати. Не может обработать. Конечно, это был бы самый очевидный исход в том злосчастном сентябре. Конечно, Песчанку уже давно победили, эпидемия отгремела, а Точечка отделался лёгким испугом. Ну, или язвой желудка, после чудо-порошка, Серафима не особенно интересовалась вопросом состояния его ЖКТ.
Она подходит к окну, касаясь холодного стекла лбом. Заламывает сзади руки. Её эта мысль напрягает. Понятное дело, что наяву этого не было и не будет. В том сне она, к слову, почему-то находилась в Госпитале, хотя приехала на Горхон уже пост фактум... Точнее не в Госпитале, а в Театре, оборудованном под Госпиталь, о котором ей рассказывал Точечка. Впрочем, её сон был полностью построен на его рассказах. Только в его историю зачем-то вклинилась и Серафима. Ещё и не как сторонний наблюдатель, а натуральный участник спектакля.
– Вон там койки стояли, – говорил он ей на ухо во время антракта, – на сцене ширма была, там доктор больных смотрел... А там я бумаги заполнял... Вон там раковина стояла, а там шкафы... А за сценой лежали трупы. Представляете?
Она не хотела этого представлять. И восторга Точечки тоже не совсем разделяла. Возможно, ему просто нравилось ей что-то рассказывать, а может эти жуткие события вызывали у него эйфорию. Что-то вроде посттравматического роста... Или не совсем? Нет, он явно вспоминал свои дни в чумном Госпитале с теплотой... Скорее что-то вроде катастрофической ностальгии, кажется, даже на парах по психологии они изучали подобный термин. Кто-то из солдат скучает по войне, например. Но не по самой войне, а по чувству общности и ясности целей, по осмысленности жизни: разбить врага, вернуться домой и так далее.
Закрыв глаза, она видит Точечку, как наяву: у него лицо было всё в точках – веснушках и родинках, руки горячие, как после печки и пиджак в заплатках. У Яши Точечки побиты стекла на очках. У Яши Точечки тихий приятный голос... И отвратительный почерк и, временами, излишне кривые руки. Он, ведь, рассказывал однажды о том, что заразился, рассказывал о том, что был интеркуррентным. Как раз таким, каких они с шефом вылавливали в своем Госпитале и пускали на вакцину. Только интеркуррентность в том сне его не спасла. Серафима видела во сне, как его убивал жар, как он тяжело дышал и, как то ли скулил, то ли стонал от боли, что в принципе, одно и то же.
Как и шеф, в том сюжете, она заметила, что с ним что-то не так не сразу. Да и сам он понял, что заразился, только когда болезнь его уже сжирала по кусочку. Это ей, впрочем, Точечка рассказывал и сам: поздно заметил, поздно определил, шеф поругал, осмотрел, диагноз второй поставил...
Если подумать, то так это странно ощущается. Вот, представить даже, что ещё пару часов назад он был ещё жив, а какие-то три дня назад был вполне себе бодр и весел. Что есть три дня в году?
Внезапная смерть пугала, возможно, потому что она была конкретной, а не абстрактной какого-то случайного человека, чья личность Серафиму не очень-то интересовала.
Самой смерти в Танатике не боялись никогда, с ней боролись с гордо поднятой головой. Только вот о смерти близких Серафима никогда особо не думала. Потому что не хотела, ей было от этого не по себе. Отцовского цвергпинчера Ламберта она провожала без слез. Ей казалось, что она не настолько приземленная и глупая, чтобы видеть в смерти злодейку. Но, по правде, Серафима ничем не отличалась от любого другого человека. Вспоминая Ламберта, ей становилось грустно. Не до слез, как то было у маменьки, просто... грустно. Неприятно. Печально. Все были готовы к его уходу, он тяжело болел перед смертью. Сама Серафима его заведомо похоронила, умирал он медленно. А вот к быстрой смерти за три-или-сколько-там часа она готова, скорее всего, не будет. Если бы Ламберт умер внезапно, когда часа четыре назад весело бегал, приносил палку и громко лаял, то Серафима бы с холодной головой навряд ли осталась.
Думать о таком стыдно.
Может, если бы она была в том Госпитале в Песчанку, ей было бы намного проще. Там люди умирали, как мухи, почти как на фронте, даже хуже. Только Серафима не была на фронте и в тяжёлой эпидемиологической обстановке тоже... Возможно, если бы она видела умирающих десятками каждый день, она бы не думала, что стоит так убиваться из-за кого-то одного. Точнее из-за какого-то Яши Точечки.
– Я просто... переработал, полагаю, – говорил тогда – во сне – Точечка. Он сидел на стуле, потирая руки. Она не помнит, что с ним случилось конкретно. Она не видела. Может опять что-то выронил.
– Точечка, отдохните, в конце концов! – отвечал ему бакалавр, нервы у него были натянуты. Серафима в той сцене сидела где-то рядом. Ей это было не интересно, она работала с исследованиями или с чем-то-там.. бумажки смотрела какие-то; часть мозга отвечающая за распознавания текста во сне отключается, в любом случае, – вы компенсируете отсутствие образования усердием, это похвально! Но в чем смысл этих жертв, если вы себя не бережете? Вот свалитесь, и никакого проку от ваших усердий!
Бакалавр отчитывал его, как щенка, но сам он был такой же. Шеф работал до потери пульса, увлекшись исследованиями – не ел, не спал... Точечка смотрел на него исподлобья, через грязные линзы очков.
– Вы правы, господин доктор, – сказал он, немного погодя, – но я не могу бросить работу... Мы так близко!
– Я привез с собой Серафиму!..
– Не привезли, – сказала она, – я не вещь. Я сама с вами поехала. И между прочим, Платон мне написал, что пока в лаборатории без перемен.
– Это радует. Но, Точечка... Яков, послушайте. Вы ослабляете себе иммунитет своими выходками! Поймите. И разделите работу между собой!
И Точечка кивает, вздыхая. Возможно, он сам не понимал, зачем нужен шефу, если с ним приехала Серафима. Четыре руки и две головы – лучше, чем если бы всё было в одном экземпляре, между прочим.
А на следующий день ему хуже. Он всё также заполняет карты рано утром, только писать ему всё сложнее, быстрее устает, как минимум. Потом он берет у себя кровь, делает анализ и бледнеет. Но ничего не говорит. Стоит, тупится пару минут, пересматривает по нескольку раз.
– Что вы там увидели? – спрашивает она, не выдержав, – что вы туда так смотрите? Эритроциты в Джоконду выстроились?
– Я заразился, – сухо отвечает он.
– Неужели чумой? – вопрос был идиотский, но Серафима просто не могла поверить. Конечно, он работал с больными, ясное дело, что заразиться Точечка мог в два счета. Но верить в это не хотелось. Точнее нет, ей не хотелось верить в порыве перемотки пленки. Во сне ей было полу-безразлично.
– Да, – отвечает он, – но и чем-то ещё! – его это воодушевляет. Серафиму не очень. – Я могу описать симптомы чумы при интеркуренции!
Данковский его, конечно, осмотрел, потом отчитал, или наоборот; и как-то горестно посмотрел вслед, перед тем, как уйти по делам. На следующий день, Точечка слег окончательно. Ему, хотя бы, разрешили умирать дома. Впрочем, Серафиме рассказывали, что тогда Госпиталь уже закрыли, где же ему тогда умирать, как не дома?
Серафима проводит пальцами по чужому лбу, задержавшись костяшками на щеке. Она здесь быть не должна, это опасно, это глупо. Если она вдруг понадобится Данковскому – он ей напишет. Как-нибудь он её найдет. Навряд ли бы, конечно, она пришла бы к Точечке домой, если бы оказалась в подобной ситуации. Но во сне она это сделала. Возможно, попрощаться с коллегой ей было важно. Кто же знает эту Серафиму из подсознания...
Точечка итак был горячий, как печка, а с жаром горел ещё сильнее. Будто дров накидали под завязку и печурка пыхтела без перебоя. Того и гляди сейчас металл расплавится. Он приоткрывает мутноватые глаза и смотрит на неё, любуется, как в последний раз. Перед глазами всё так четко и ярко, что аж тошно.
– Вы такая красивая, Серафима, – говорит. Голос у него подрагивает, похрипывает, что-то булькает в него в лёгких.
– Яша, поспите, вы бредите.
Говорить такое человеку, которого выжжет болезнь часа за четыре – то ещё решение. Но лучше бы он умер во сне.
– Вы не боитесь заразиться?.. Может всё-таки уйдете?
– Слушайте, – она затихает, подбирает слова пару мгновений, – вы самоотверженно помогали людям, больным высоко заразной инфекцией. Вы заслуживаете целиком и полностью, чтобы кто-то с вами посидел. Я вас не брошу, и никуда не уйду.
– Уверены?
– Уверена. Это моё искренне желание. Я не дам вам умирать в одиночку.
Он накрывает, касающуюся его щеки руку, придыхая. Горячо, горячо, жарко, так отвратительно горячо. Наяву такое ощущать не хотелось бы никогда. Он жмурится, ему больно. Ему жарко и больно, кожа рвалась по шву, как ветошь, как перетянутая струна – с визгом, с отпустившей судорогой. Из-под повязки сочилась кровь, раны не затягивались, было бесполезно её менять и накладывать. От каждого движения разрывы всё сильнее, Серафима видела, как по его руке побежала струя черной крови, испачкав ей рукав, как из разрыва виднелись мышцы, как...
– Больно, – говорит он, еле шевеля пересохшими губами.
– Знаю, – отвечает Серафима, – потерпите. Немного только потерпите.
И на этом действие обрывается. А потом она, почему-то просит у бакалавра взять её на Горхон. Молит шефа чуть ли не на коленях и он соглашается. А дальше... Мозг, видимо, не придумал.
Серафима глубоко вздыхает. Глупо это всё, глупо, нелепо и так далее по списку из словаря синонимов. Мозг помнит сны только первые десять секунд, через тридцать уже частично и через минут десять полностью забывает... Только Серафима почему-то всё помнит в красках.
Раз она уже не уснет, то было принято решение – крайней степени дурацкое – пойти и поговорить с Точечкой вживую, дабы развеять все страхи и сомнения... Впрочем, он сам виноват, что сказал, что ждёт её в любое время суток. Не было фразы о том, что приходить, когда часы натикали четыре часа утра категорически запрещено. Потому что в это время, в глубокой фазе сна, в царстве Морфея, Яков пасет овец, которых считают все рабочие на Горхоне и прерывать его нельзя... Нет, на Горхоне бы не считали овец, на Горхоне считают бычков.
***
Стук в дверь. Раз, два, три... Спит. Ещё раз. Раз, два, три. Дверь открылась, а вот глаза у Точечки нет. Он потупился пару минут, привыкая к свету, пока наконец не сощурился так, чтобы различить Серафиму.
– Господи, Фима, что случилось!? – с тревогой в голосе начал он. Перепугался. Зато сразу же в себя пришел и от сонливости следа не осталось. – Кто-то умер?
– Нет. Я... – Серафима потирает шею, она чувствует себя идиоткой, – просто хотела с вами поговорить.
Точечка побелел, как полотно.
– Не об этом поговорить, – добавила она.
Он облегчённо выдыхает.
– Вы спуститесь пока на кухню тогда, – говорит, – я скоро буду.
Точечка зевает, прикрывая рот рукой. Он стоит, опираясь о кухонный гарнитур, ждёт, пока закипит на плите чайник.
– А вы чего хотели-то?.. – спрашивает вдруг он, разрывая гудеж чайника, – нет, я всё понимаю, но вы время-то видели?
– Видела... Мне снилось, что вы умерли от Песчанки.
Точечка стоит пару мгновений, зачесывает растрёпанные от подушки волосы.
– И вы пришли проверить?
– Нет. Не совсем. – По большому счету, она правда не знала, зачем пришла. Точнее, она пришла, потому что с Точечкой ей спокойнее. Он приводит её бессвязные мысли в порядок, отвлекает от раздумий. – Простите, что разбудила.
– Ничего, ничего, – Точечка выключает конфорку и разливает кипяток по кружкам, а затем и садится рядом. Серафима знала, что ему не надо озвучивать причину. Не надо писать объяснительные и не надо оправдываться. – Все нормально, только что-то меня в последнее время все хоронют, Невесты что ли чего-то не того натанцевали? То Лешка, то доктор прибегал, как ошпаренный, когда я на больничный уходил.
Серафима что-то припоминает. Как бакалавр сидел, стучал ручкой по столу и бормотал: «я же не проводил дератизацию... Не проводил, не проводил...» И пришлось потом выпытывать, что он вообще имеет в виду. Ничего внятного он всё равно не ответил.
Причем тут дератизация и инфлюэнция, которая и так гуляет каждый год? Да и крысы такие болезни не переносят. Впрочем, не удивительно, что Точечку вводит в ступор, что всех почему-то так волнует его гипотетическая смерть от Песчанки. Ну, Леша – его брат младший, он ребенок, это понятно. Кошмар приснился, испугался, в себя дети дольше приходят, им тяжелее рационально мыслить. А Серафима с бакалавром? Взрослые люди, которые боролись со смертью. Точечка, впрочем, ничего не говорит на этот счёт. Он, ведь, мог назвать Серафиму дурой и был бы прав. Но он молчит. Даже неловко как-то. Хоть бы с горяча поругался...
– А вот за мной он так не бегал, – сказала Серафима, качая головой.
– И слава Матери Бодхо! Он знаете как мне кастрюлю делал? Ещё и кровь взял! Уже нельзя пару недель дома посидеть!
– Интересно, – покачала она головой, – навряд ли нам всем снился один и тот же сон, конечно. Но у них у всех был один сюжет и он связан с вами... Не кажется это вам странным?
– Кажется... Ну... О! Доктор рассказывал мне как-то про зеркала, знаете!..
– Какие ещё зеркала? – Серафима устало кладет себе в чай ложку сахара, сейчас она не особо была настроена на философию и метафоры. – При чем тут вообще зеркала?
– Вы погодите... Он, в общем, говорил, что если зеркал много, то в каждом своя маленькая реальность. И я вот иногда думаю, – он поправляет очки, – что в одной из реальностей я умер от Песчанки. Мне же тоже раньше снились такие сны. Ну, я умирал то самостоятельно – болезнь выжигала, то армейцы! Точнее, у них же был отряд огнеметчиков, который косил больных... Вы меня поняли.
– То есть, вы считаете, что во снах люди видят другую реальность? Или иной исход той, в которой они существуют?
– Если считать, что сон это зеркало нашей... Наверное, что-то такое, да.
– Учёные психологи много теорий строят вокруг снов и их толкования... – Серафима опирается локтями в столешницу. – Что сны – это подавленные желания; просто обработка информации; может, часть личности, которую сновидец не замечает; симуляция угроз... Или терапевтика. Во сне мы переживаем то, что боимся пережить наяву, только в безопасной обстановке. – она поднимает глаза на Точечку, – вы знаете теорию квантового бессмертия?
– Господи, Серафима, откуда мне знать таких материй!
– Ну, мало ли... Вы человек многих талантов и разных бессвязных знаний... Эта теория про то, что каждый день с нами что-то происходит. Что мы в какой-то момент дня сталкиваемся с вещью, которая заставляет нас выбирать и тогда вселенная разделяется надвое. То есть, вы никогда не узнаете умерли вы или нет. Можно ли по такой теории видеть другую вселенную во сне? Где мы совершили другой выбор? – она размешивает сахар в кружке, всё резче и резче, – можно ли перемещаться между мирами, когда кора больших полушарий выключена? Перемещаться метафизически...
Точечка накрывает её запястье своей ладонью, как бы успокаивая. Серафима смотрит на него пару мгновений, прекращает.
– Если это всё учесть, если не одна я видела, как вы умираете. Уверенна, было много версий о вашей смерти, но вы всегда кончались от Песчанки, полагаю? Просто кто-то разбил все зеркала и осталась только эта реальность, которая этого кого-то больше всего устраивает?
Возможно, они встретились только в одной реальности – в этой. В других, кого-то из них обязательно из истории другого автоматически и бесповоротно вычеркивает. Возможно, это одна единственная такая.
– Если бы, да кабы, да во рту росли грибы... _ пробубнил он себе под нос – с этим вашим "если" можно много всего понапридумывать! А вообще, если так рассуждать, то можно прийти к вопросу: "а если бы я не родился". Зачем это "если"? Всё уже случилось, как есть... Теория на то и теория, ей не обязательно работать на практике.
– Может вы и правы, – Серафима качает головой.
– Вы устали, наверное, и не выспались... Пошлите досыпать?
– Я уже навряд ли усну.
– Ну, – видно, что он подрастерялся, – а хотите я вам почитаю вслух? Вам вроде нравилось... У меня брат под читку хорошо засыпал.
– Ну, давайте, – она пожимает плечами, отпивая из кружки. Вслух ей не читали давно.
***
– Я могу у вас одежду одолжить?
Точечка кивает. Ей не обязательно спрашивать. Это всё делалось ради приличия, или скорее по привычке. Пока он ищет, что почитать, Серафима переодевается. В чужой одежде ощущения были совсем другие. И сложно сказать дело было в материале, размере или ощущении странного развивающегося тепла от мысли, что она чужая. Точнее, нет, не чужая. Яков ей давно не чужой человек. В любом случае, поделиться тем, что сам носишь – акт интимный. Может, на Горхоне было по другому. Тут было в порядке вещей меняться, делиться, отдавать по нужде...
– Евгений Онегин? – спрашивает она, улыбаясь краем губ и Точечку это почему-то смущает.
– Могу вам что-то другое поискать... Некрасова, Фета или... у меня есть Баратынский! И Лермонтов... Или вам лучше прозу?
– Я не о том. Интересный выбор... Вы любите поэзию?
– Да, – кивает он, – так уж вышло. Нам, что привозили то и читал. Раньше, вот, я стихи не очень любил, потом как-то прикипел.
– Мы в гимназии учили письмо Татьяны, – говорит она, опускаясь на кровать, – как там было? Я к вам пишу – чего же боле?
– Что я могу ещё сказать? Теперь я знаю в вашей воле меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле, хоть каплю жалости храня, – он глубоко вздыхает, садится рядом, – вы не оставите меня... Ложитесь, не стесняйтесь. Завтра, вон, воскресенье как раз, заслуженный выходной.
Серафима кладет голову на подушку, смотрит в потолок. Всё мучила её одна мысль, да рушить такую поэтическую атмосферу не хотелось, но...
– Извините за вопрос не в тему, он, наверное, ещё и не очень тактичный... Вы помните, что чувствовали во время Песчанки? Шеф говорил что-то про слуховые галлюцинации.
– А, – он тупится пару минут, открывает тонкую книжку, – да... Я вполне могу её процитировать.
– Её? Процитировать?
– Да. У Чумы женский голос, – Точечка ложится рядом, полусидит, смотрит куда-то на страницы предисловия, где написано по-иностранному, – «кому надлежит пережить милосердие боли, боли милосердие?.. – начал он, монотонно, – только большим существам - тем, кто выросли, перешагнули, осмелились. У кого проснулась душа, появились великие мысли - тем пора встретится с болью, с мудростью...» Я, когда впервые услышал, сразу и предположил, что Песчанка может сама с собой, как бы, переговариваться. Может звучит и не очень по ученому, но нашу Чуму по ученому было и не победить.
Серафима прислоняется лбом к чужому плечу. Она тихо вздыхает, чувствуя, что возможно зря спросила.
– Она, вот, не поверите, но даже убаюкивала иногда, – продолжает он. – Только достала своими речами быстро! Ещё и по кругу пластинку крутила, как заела.
Обычно люди, которые страдают от галлюцинаций слышат, что их зовут или что-то неразборчивое... Больные шизофренией часто слышат просто отрывки, какие-то выкрики, отдельные слоги или буквы. А тут фразы, целые мантры, которые идут друг за дружкой по кругу. Может, с интервалом... но это же с ума сойти можно за считанные дни! Хотя, может умирать под успокаивающий голос Песчанки на так уж и плохо. Возможно, почти также, как проваливаться в сон под Евгения Онегина, которого читает ей Точечка.
– Простите мне моё любопытство.
– Ничего, ничего, я вас отлично понимаю!
Серафима кладет ладонь ему на ребра, сама даже не зная зачем. Хотелось попросту приобнять, прикоснуться, почувствовать расширение грудной клетки на каждом вдохе.
– На заре ты её не буди, на заре она сладко так спит; утро дышит у ней на груди, ярко пыщет на лямках ланит... – процедил он, – вы уже спите?
– Нет, не сплю, – усмехается, – читайте, читайте. Что хотите читайте. Хоть Онегина, хоть Фета наизусть.
Серафима прикрывает глаза, слышит шелест страниц.
– Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; но Боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь, не отходя и шагу прочь...