Chapter Text
Пролог
Натлан встречает рассвет нового утра рано и не самыми лучшими новостями: в племени повелителей ночного ветра ожидают прибытия ветеринара, чтобы осмотреть гнездовье прирученных иктомизавров.
Шепот ползет, как сквозняк: целый помет малышей заболел неясной хворью. Гнездовье на карантине, взрослые хозяева и маленькие претенденты на право завести верных друзей под надзором — неизвестно, кто и как принес заразу, от которой слег сразу десяток малышей и их родители, однако растаскивание аукнется жертвами, если разброд и шатание не пресечь изначально.
Первичный испуг, слава храбрости героев, тут же сменяется решительностью, но все, у кого есть уши, замирают в ожидании: кто пожалуется следующим? Кто ещё станет жертвой, если не проявить должной сознательности?
Вождь даже бабушку Ицтли пригласил, чтобы она высказала свои мысли; но Ситлали лишь покачала головой: живность — не ее епархия. Требовался специалист, и такового бросились разыскивать самым срочным образом, не останавливаясь только на одном направлении: даже если удастся застать врача дома и тот сможет прибыть, остальные племена следует известить о случившемся, чтобы минимизировать риск заражения кого-то ещё.
Роса ещё не успевает высохнуть под лучами солнца, когда надежда на счастливый исход ступает под своды гнезда и выпроваживает зевак, характерно поправляя собственную шляпу и позволяя улыбке слегка искривить губы — за последние двадцать лет он впервые ступает под эти своды.
К этому моменту все равно никто уже не спит, так что ждущих вердикт под стенами гнездовья прибавляется. Шепот — осторожный, но не злой.
За широкой спиной вождя закрываются двери, и на улице наступает тишина напряженного ожидания.
Часть 1
Ифа кажется парнем с душой нараспашку — протяни руки и коснись обнаженного сердца.
Оророн, украдкой сидящий со ступкой лекарственных трав в укромном уголке, знает, что это самая большая ложь на свете.
У человека, который стольких своими руками был вынужден хоронить, заполняя кладбище профессиональных поражений, не будет распахнутой души — сначала будет омут, глубокий, как Царство ночи, потом будут защитные стены, а уже где-то в заточении этой базальтовой крепости будет прятаться то, что от души осталось.
И пробиться к этому кусочку света и детской веры будет ой как не просто: в омуте живут свои демоны, а крепость и её стены — надежно охраняются.
Какуку находит его в толпе, будто примагниченный, когда солнце почти восходит в зенит: Оророн дремлет над свитком, который начал в подарок, но поскольку эта форма записи вообще не сильная его сторона… дело сложное, и самое в нем сложное — преодолеть внутреннее нежелание вообще заниматься подобным.
Собственная жертва с одной стороны что-то удовлетворяет в глубине души, а с другой оказывается все остальное: внутреннее напряжение, раздражение и огромное желание получить похвалу… и утешение: даже народ родников в курсе, что Оророн ненавидит создавать свитки.
Но ведь если Оророн не закончит — одариваемый не узнает, насколько он Оророну… важен?
Какуку сообщает, что Оророн не сосредоточен, в своей непередаваемой манере. Лицо юноши от этого смягчается, а потому он прячет пяльца, на которых растянул шитье, и поднимается, следуя за волчком крутящимся кукузавром, судорожно помахивающим крыльями над головами. Соплеменники, ждущие новостей, скользят сквозь него цепкими взглядами, не замечая: Оророн не худший ученик бабули. По той же причине Какуку его видит, но никто не видит приметного Какуку.
Подойдя к краю, Оророн бережно цепляется за свисающий ремень, и Какуку — забавное в своей непосредственности существо, зовущее его братаном и просящее держаться крепче — срывается с места, ловя крыльями потоки и избегая флогистонового газа — потому что то, чего не замечает Ифа, для Оророна — почти гарантия если не разбиться, то как минимум получить травмы или неприятные ожоги.
Есть причина, почему кроме клана цветочного пера никто больше не покоряет неба.
Ифа оказывается ждущим его вне территории племени: очевидно, вождь выпустил его не через парадные двери, чтобы ветеринара не растерзали морем вопросов и не засыпали просьбами срочно проверить уши чьего-нибудь иктомизавра.
Кусты, своим полукругом скрывающие скромное место стоянки. Пестрая палатка, котелок над огнем, в котором что-то уже варится — Ифа явно планирует завтракать, и нет сомнений, что прежде ему никто не дал ни поесть, ни перевести дыхание.
Синяки у него под глазами совсем уж тревожные. Оророн едва не отпускает руки раньше срока, потом, подумав, все же отпускает и спускается сам, используя только собственные силы. Какуку издает возмущенное «бро!», потеряв груз, и взволнованно сопровождает его весь путь до земли, всячески намекая, чтобы Оророн не глупил, взялся за ремень снова и позволил ему закончить своё дело.
Вокруг — тенистые скалы-заграждения, склон, ведущий к болотистой низине, всюду оттенки лилово-фиолетового и бело-голубого. Взмахами кисти великана красные скалы украшены полосами граффити, и те будто ленты или потоки ветров, скрывающие в себе истории и линии обороны, которые кто-то и когда-то придумал, выписал, а потомки продлили и расширили, превратив искусство магического рисунка в творчество, чтобы осталась память, когда уже не останется ни имен, ни легенд.
— Привет, милый, — криво улыбается мужчина, поднявшись навстречу, глядя на него устало и бесконечно виновато. Оророн оценивает степень искренности его улыбки, умножает на пустой взгляд, до которого никакие улыбки не доходят в принципе и уже очень давно. Вспоминает, как когда-то — совсем недавно и на деле так давно — Ифа встречал его смехом и раскрытыми объятиями на земле, и Оророн влетал в них мосластой грудой царапин и сбитых коленок с радостью крошки иктомизавра, заманенного заврианским печеньем.
Это было до последней битвы. До победы. До Капитано. До объединения расколотой души. До многих ужасных вещей, которые Оророн пережил, замкнувшись в себе, в глубине своего разума почти перестав верить в людей.
Это было в другой жизни, и Оророн думает несколько секунд, хмуря брови, а потом все же приближается и слегка вскидывает лицо, подставляя губы для лёгкого поцелуя — потому что Оророн все равно любит лишь одного человека, и пока дышит — будет любить, потому что на пороге смерти он для себя все уже решил.
За опущенными ресницами Оророн не видит, какое облегчение разливается в глазах Ифы, и как тот суетливо тянется к нему руками, но не решается коснуться первым — будто подобрался к дикому иктомизавру и ждёт, чтобы тот его заметил.
Вместо этого Ифа торопливо сдвигает к затылку шляпу и притирается вплотную, так и не решившись тронуть без разрешения; Оророн в свою очередь кладет ладони ему на грудь, касаясь легко-легко, и Ифа с облегчением подтягивает его к себе за пояс штанов, зацепив петли сильными пальцами. Поцелуй — скромный, целомудренный и нежный — из дразнящей закуски медленно превращается в основное блюдо, сменяясь тягучим слиянием ртов, со вкусом и смакованием пробующих друг друга. Бесконечные мгновения длятся и длятся, пока Оророн не пытается со стоном отстраниться и Ифа не притягивает его обратно, позволив всего лишь короткий вдох — глоток воздуха, исчезнувший в горящей груди.
Чужое сердце начинает колотиться чаще только теперь. Оророн царапает чужую грудь, силясь отстраниться, и Ифа отрывается, но только чтобы сладко мучить его дальше: пока Оророн пытается вновь начать дышать, его шею так приятно прикусывают, что ушки сами поджимаются и тогда с головы Оророна спадает капюшон…
— Прости меня, если сможешь? — горячечно вздыхает Ифа и через силу останавливает себя. Оророн, у которого в штанах все давно налилось и поджалось, в эти мгновения готов простить ему что угодно. Начиная, собственно, с причины их размолвки где-то и когда-то там, в другой жизни, и заканчивая тем, что Ифа до сих пор не спустил штаны — даже Оророн, почти уркая от возбуждения, отлично осознавал, что по-животному торопливое спаривание друг с дружкой на открытой местности за углом от нахоженной тропы — безумие.
Поэтому им срочно требовалось оказаться где-нибудь еще, а потом все-таки спустить с Ифы штаны и поскорее спариться.
Палатка выглядела все привлекательнее. Из минусов — где-то здесь Ифу и разыскал отправленный ночью посыльный…
Ифа отвлекает его от остервенелых оглядываний, подцепив подбородок и вновь сладко поцеловав — так сладко, что Оророн в поцелуй заскулил.
— Сначала мне надо отчитаться твоему вождю, — лихорадочным шепотом напоминает мужчина Оророну, когда дыхание снова перехватывает уже у обоих. — Потом — потом я могу подождать тебя здесь. Или в твоем доме. И останусь… До самого вечера. Может быть, даже на всю ночь. Если ты запрешь двери.
Оророн мрачнеет, но кивает — в этот раз он намеревался спрятать своего мужчину так надёжно, что его не сумела бы отыскать и сама Архонт. И спрятать его на неделю или даже на месяц. От всех, только для себя, процентами за многие годы унизительных казусов.