Work Text:
Казалось бы, совместный штурм… то есть, аудит ЦКЗГР и бюрократов, заинтересовавшихся необычными условиями работы Клеповской сельской больницы, должен был чему-то научить начальство.
Казалось бы – если уж даже инквизиция признаёт условия работы нечеловеческими, не разжигая костров, хоть к ней стоит прислушаться!
Казалось бы… Но всех сельских детей учили креститься с малолетства, чтобы не утащили куда подальше банник или водяница, так что в их округе никому уж давно не казалось.
А начальство ласково и уверенно, как учили на модных городских курсах повышения квалификации, влепило несчастному фельдшеру-лаборанту внеочередное дежурство.
Технически, любое его дежурство было внеочередным, поскольку никого, кроме Федьки, в той очереди и не стояло. В общем-то, работала их больница не иначе как божьим чудом, о чём свидетельствовали периодические инквизиторские проверки. Последние были хоть и редкой, но привычной напастью: ткнут крестом – и лежи себе, даже больничный выпишут. Через неделю после очищения персонал восставал и снова плёлся на работу, проклиная любителей, не доводящих дело до конца.
«Ну да, ну да, подежурь ещё одну ночь», – уныло думал Федя. «Не умрёшь же».
Что правда, то правда – смерть знаменует собой конец жизни. Назвать же так своё существование, не кривя душой, Федька мог только в день выдачи зарплаты.
«Уволюсь», – зло промелькнуло в голове, пока Федя с отвращением разбирал бумажную гору, сложенную за все предыдущие дежурства. Раскопав нужную карточку пациента, он хлебнул крови из пробирки, смакуя диагноз на вкус. М-да, не пошла Генке впрок поездка в город, не пошла…
Реактивы для анализов им не привозили столько времени, что на должность лаборантов брали только упырей или ведьм, по крови гадающих на болезнь. Должность – жирнее не придумаешь, и селяне дубьём не побьют. Упырь был им как-то привычнее, чем врачи-душегубы. Это ещё с Чумных бунтов было ясно, о чём иногда ностальгически вспоминал Терентий Павлович, старший фельдшер, заставший эти самые бунты лично.
С другой стороны, в такие печальные ночи всё чаще думалось о том, что стоило бы в цирюльники податься. Должность практически та же самая, только ответственности и бумажной волокиты меньше. Не пропал бы с голоду. Зря маменьку не послушал…
– Это безобразие! – прогремел по коридору мощный, как орган, голос тётки Клавы под аккомпанемент вечного железного ведра. Привычный Федька крепче прижал к себе штатив с остатками крови. – Сил моих больше нет! Понатаскали всякой мерзости, одна другой страшнее! Я требую инквизитора! Экзорциста! Хоть кого-то, кто избавит эту больницу от засилья погани!
Федя вжал голову в плечи, надеясь, что гроза его минует. Увы, за неимением других дура… дежурящих ночью, Клавдия Ивановна прицепилась именно к нему, увидев узкую полоску света под дверью и бесцеремонно ворвавшись сквозь стену.
– Вот! – уборщица патетически потрясла перед носом несчастного фельдшера шваброй. Несмотря на все её старания, результат уборки был таким же призрачным, как и сама Клавдия. Недовольных стерильностью помещений посылали к чёрту или к ней же – смотря кто оказывался ближе.
Федя как мог вежливо отодвинул швабру.
– На анализы запись с утра. Я такой биоматериал не принимаю.
Клавдия Ивановна его попытки пошутить не оценила.
– Дурень! Вот из-за таких вот немочей у нас бардак вечный! Инквизитора на вас нет! А надо бы…
– Так вы же сами призрак, – философски ответил ей Федя. – Вас же первой и рассеют, Клавдия Ивановна.
– От именно! Сил моих больше нет, Федька! Дайте уж упокоиться с миром!
Медсёстры шептались, что на самом деле Клавдия – это призрак захороненной в фундаменте жертвы, традиционно принесённой ради защиты здания, и очень её жалели. Сам Федька считал, что если какой-то богатырь смог справиться с двухметровой бабищей поперёк себя шире, так он и заслужил.
Вслух, впрочем, этого не говорил – умереть он не мог, конечно, но попытки переправить его на тот свет приятными всё равно было не назвать.
Да и вдруг швабра из призрачной осины.
– Да если б мы только могли, Клавдия Ивановна, – так тоскливо простонал Федя, что кладбищенские плакальщицы удавились бы от зависти второй раз. В документе нашлась ошибка, а значит, придётся переписать клятую бумажку в пятый раз. – Но кто, если не мы? Никто ж сюда работать не рвётся, а людей лечить-то надо…
– Ты мне зубы не заговаривай, – уборщица сунула ему под нос тряпку, пропитанную остатками зловещей магии.
С какой именно целью, Федька так и не узнал, поскольку казённым был весь, за исключением нервов.
– Да это ж вы меня разговорами заговариваете! – вспылил он, с грохотом захлопывая историю болезни. Вернее, попытался – несколько жалких листиков изо всех сил зашелестели, но должного эффекта не оказали. – А я дежурю!
Он вообще был терпеливым – как и любой упырь, вынужденный регулярно выкапывать себя из всё углубляющейся могилы. Но так ему скоро ещё и мозги жрать придётся, компенсируя выеденные у него.
– Так чего ж расселся, коли дежуришь?
– А вот как раз на обход собирался, как вы ворвались!
– Так-то и собирался?
– Так-то и пойду!
Федька покраснел бы от злости, но крови сегодня много было выпито не им, а из него. Но отказываться от своих слов не стал – хоть обход больницы и не входил в его обязанности, лучше уж провести ночь, гоняясь за домовым, чем выслушивая нытьё призрака.
– Пошёл упырь поживу себе искать, – зловеще проскрежетала за его спиной Клавдия.
Зря, конечно, – поживу Федьке приносили регулярно, с четырёх до шести часов утра три раза в неделю по зимнему времени. Летом же в деревнях было чем развлечься помимо сдачи анализов, поэтому он в основном докармливался на студентах, приехавших на практику. Студенты, правда, предпочитали практиковаться в основном в метаболизме алкоголя, так что Федя за все годы так и не узнал, что же именно они изучали.
Согласно байкам всё того же Терентия Павловича, больница в Клепово была построена ещё при каком-то там царском батюшке, и посему больше всего напоминала нечто среднее между дворянским домом и проходным двором. Чем бы ни было здание раньше, мест хватало, чтобы всем невезучим больным удалось хоть как-нибудь, да лечь.
Лечь на госпитализацию, разумеется.
С людьми сложнее всего было уговорить их остаться в больнице, если уж припё… поступили на госпитализацию. С другой же частью населения проблема была в ином – для того, чтобы поддерживать хотя бы несколько палат в пригодном виде под нужды целого списка нечисти, уходило изрядное число добровольно-принудительных субботников. Федя лично кладбищенскую землю со своей могилы носил, чтоб законопатить щели в досках.
Заодно и сам мог там вздремнуть иногда.
Двор у них был просторный, наследие всё тех же царских времён. Карет скорой помощи у них было всего ничего, но иногда места было даже маловато. Разгорячённые цмоки, тянущие сани, так и норовили сцепиться под крики завхоза Казимира, как зеницу ока берегшего от случайных искр последнюю рабочую машину на случай внезапных проверок.
И вот как раз возле этого самого выхода во двор Федька услышал крики и тут же проклял свой слух.
Один голос – грудной, глубокий, певучий, – он узнал сразу.
Кричала Нанна, она же Нинка, она же акушерка по должности и водяница по сути. Несколько секунд в Федьке боролись врачебная солидарность и упыриный ужас перед огнём, с которым за водяницей приходили, но всё же солидарность взяла верх.
Неужели она снова младенца выкрала? Её за это из города и погнали ведь – акушеркой она была превосходной, роды шли если не как по маслу, так по ручью. Вот только слабость свою к детям она не всегда могла перебороть. В деревне-то к тому, что ребёнка выдавали не сразу, а после некоторых поисков, относились несколько более снисходительно.
А к угрозам сжечь к чертям весь их бедлам персонал давно привык. Возмущались только черти, на чью долю выпала бы работа сожжённых.
– Ах ты щучий выкормыш! Молок необрызганный!
– Скотомогильница! Яма волчья! Пусти!
– Ты чего удумал? Озе… больницу мою портить? Пошёл прочь!
Нанна кричала не на случайного пьянчугу, забредшего на манящий болотный огонёк, служивший больнице фонарём, и не на толпу селян с факелами, а на тощего подростка. За ним маячили ещё двое – одна из фигур, с широко распахнутыми стеклянными глазами, тащила на плече другую, явно бессознательную.
В другой руке зачарованная фигура держала лукошко с грибами, с которыми очевидно не желала расставаться даже под действием чар.
– Что здесь происходит? – рыкнул Федька. Пасть распахнулась во всю ширь, он едва не стукнулся затылком о собственную спину, но он всё же смог быстро оправиться и вернуть себе серьёзный вид. Пацан слегка ссутулился под их двойным напором. Нанна же не поверила, но из солидарности тоже притихла.
– Я… За помощью. Чтоб он лес не попортил.
Мальчишка поднял взгляд. Сверкнули яркие, нечеловечески зелёные глаза, а в взъерошенная копна волос на второй взгляд оказалась наполовину состоящей из перьев. Проверять правильность швов на одежде Федька не решился.
Леший, инквизитор его раздери!
В чьём лесу стояла их больница!
– Это ж леший, Нанна, – прошипел ей Федька. – Хозяин леса, помнишь? Вот этого, – он ткнул пальцем в сторону ближайших деревьев, – самого!
– А, да какой это хозяин, – Нина махнула рукой. Форма её заколыхалась, словно водяная гладь, и Федька покраснел бы, если бы был жив. Или сыт. – Вот папашка его был леший так леший, рогами облака задевает, х... пальцем ямы для деревьев вырывает. А этот сопляк ещё. Может, и дорастёт лет через пятьдесят, а покамест – нечего через папку на мамку прыгать.
По старым сказкам леший был силён как медведь и могуч как дерево. Стоявший перед Федькой если на дерево и походил, то разве что на орешник, в котором подралась стая ворон. Но от такой лестной характеристики мальчишка аж заколдобился весь.
Грибник, не будь дурак, мигом встряхнулся от чар и дал дёру.
– Да чтоб тебе ряска рот твой поганый заткнула, недаром рыба глуха от такой– то хозяйки! – от всей сути пожелал леший, но топать ногой, прибавляя к словам каплю силы, не стал. – Не мешай, оглашённая!
Федька дёрнулся подхватить мужчину, сброшенного грибником. Как идиот, споткнулся, чуть не свернул себе ногу – и едва не заорал от боли. Неудивительно, что леший не потащил его сам – Федьку так дёрнуло из собственного тела, что он чуть второй раз душу не отдал.
Маги любили навертеть на себя защитных заклинаний от всякой погани. К сожалению, понятие погани у всех было разное – однажды подействовало даже на Алёну, одну из немногих людей в больнице и врачей в принципе. То ли тот чародей не любил женщин, то ли Алёна что-то недоговаривала в резюме.
Мысли путались в отказе принимать правду.
Леший приволок им под ворота умирающего мага!
Да и к тому же изрядной мощи – и раз уж он не успел передать силу ученикам, его смерть так шарахнет по окрестностям, что Клепово останется только в несмешных байках для беспечных студентов.
Нечисть, вроде них с Нанной, и переживёт, быть может, но от этого едва ли легче.
– Помрёт, – сплюнула Нинка и брезгливо отступила на шаг, едва не ступив в лужу. – Как есть помрёт. Не возьмёт его никакая магия, раз с судьбой бодаться вздумал.
– Так чего делать-то с ним? – уныло спросил лешачонок. – Не поможете, так его в омут спихну, и дело с концом!
– Я тебе дам – в омут! – возмутилась Нанна. – Так дам, что и думать о концах забудешь! Не будет этой дряни в моём озере!
– Так что – пускай здесь подохнет да землю отравит на версты окрест? – в свою очередь возмутился леший. – Щас птицей обернусь да в озеро и скину, вода всё примет и скроет!
– Ну давай, давай, малёк, – мерзко усмехнулась водяница. – Силёнок-то хватит?
Лешачонок зло насупился. Тут Нинка, знавшая его отца, уела – превратиться он пока что мог разве что в ворона, и поднять здоровенную тушу не вышло б никак.
Федя, уже не слушая их бессмысленные споры, уложил мага на землю, когтем распорол мокрую от пота одежду и, рассмотрев наконец, еле сдержался, чтоб не отпрянуть с проклятиями.
Одна нога у мага была иссохшая, искривлённая. Смотреть на неё было тошно – именно тошно, душу словно отрывало от мёртвого тела, скручивало и тянуло куда-то, словно в неплотно прикрытую дверь.
Вот как, значит. И вправду судьбокрут. Отдал часть себя, только кому – неведомо. Теперь одной ногой по дорогам земным ходит, другой, заложной, неведомая тварь пользуется. И нет ему ни покоя, ни спасения, только по ошмёткам неспряденных судеб ему ходить осталось, свою навеки потеряв.
Федька потряс головой, отгоняя непрошенные мысли, и сосредоточился на работе.
Иногда хорошо быть упырём – голова и руки всегда холодные. Больше плюсов он придумать так и не смог.
– Несите носилки! – прошипел Федька,
– К больным его потащишь?
– А волна и так дойдёт. Несите, я сказал!
Леший выскалился на Нанну, но посмотрел на Федьку и корчащегося мага – и согласно мотнул головой.
На этом всё их везение и кончилось.
Самоходным носилкам Нанна не смогла приказать подняться, а когда они еле сложили на них мага – треснули напополам. Хорошо хоть не в воздухе.
Ступень лестницы раскрошилась прямо под ногами, но Федя удержал Нанну, несшую мага на руках.
Лампочка приёмного покоя не то, что перегорела, – разлетелась на осколки, захрустевшие под ногами.
В реанимационном наборе разбилась последняя – последняя?! – ампула адреналина. Нитроглицерин Федька уже даже не пытался достать – с их теперешней удачей таблетка взорвалась бы прямо в руках, несмотря на техническую невозможность.
Не подвёл лишь аппарат ЭКГ, поскольку давно уже не работал. Федя же сердечный ритм слышал и так, а рисовать кардиограммы для отчётности приловчился за годы практики.
Леший смотрел на них широко раскрытыми глазами, но не мешал и не лез с советами. В обычной ситуации Федя бы выгнал его или заставил исцелять, но магия сейчас работала, как и всё остальное в больнице. А лишняя пара рук всегда пригодится.
– Не помогает, – прошептала ему Нанна, безмятежная, как неподвижные воды. – Умирать так умирать, от судьбы не сбежать.
Чаровать над магом она больше не рисковала – его корёжило так, что все силы уходили просто на то, чтобы остаться в живых. Лучше уж так, чем озеро загадить – в озере и новые поселятся, оно такое одно.
– Ты знаешь, что делать?
«Понятия не имею с тех самых пор, как выбрался из могилы», – подумал Федя, сохраняющий мертвенное спокойствие, а вслух соврал: – Делаю всё возможное.
В подтверждение его слов от энергичного массажа сердца мажеская грудина треснула с вкусным хрустом. Федю это обычно не останавливало – что такое сломанные кости по сравнению со спасённой жизнью, – но и ломались кости обычно только у пациента. Того, что треснет и его собственная, причём в том же месте, что и у мага, Федя не ожидал никак.
Человек осел бы от боли; упырь лишь отстранённо подумал, как бы форму не порвать торчащими осколками.
– Он меняет тебе дорогу! – вдруг вскочил леший. – Я чувствую! Он…
Леший разразился карканьем и вихрем движений – то ли надеясь на знания птичьего у упыря и водяницы, то ли ругаясь на невозможность облечь ощущение в слова.
– Перетягивает чужую судьбу, – кто из них это сказал, уже было не важно. Федя пошатнулся, едва не сплюнув выпитую вечером кровь и наконец обратил внимание: сломанная им у мага грудина срасталась на глазах, не грубо и наспех, как случалось с ускоренной регенерацией. Время словно обратило свой ход – или судьбокрут просто в беспамятстве отобрал здоровье у Феди.
Времени разбираться в хитросплетениях высокого чародейства не было совсем, да ему за это и не платили.
– Нанна, – тихо и очень зловеще сказал Федя. – Возьми лешего и отведи его туда, где он сможет вырастить осину.
– Давай я тебе просто шею сверну, – дружелюбно предложила водяница. – Нет уж, вместе будем объяснительную писать.
– Нет.
– Что?
– А ты, пока леший будет далеко и занят, разобьёшь витрину для аварийных ситуаций и прибьёшь меня колом, если что-то пойдёт не так. Потому что я сейчас выпью у мага кровь.
Что строжайше запрещалось техникой безопасности, мало ли чем те себя зачаровали, а уж умирающих вообще стоило обходить пятой дорогой.
Нанна открыла было рот, чтобы поспорить – но Федя уже не стал слушать, так впившись судьбокруту в шею, словно они позировали для обложки женского романа.
На первом глотке его затошнило.
От второго за грудиной начало жечь, словно постепенно разгорающимися углями.
На третьем по шее потекла собственная кровь, густая и чёрная.
А потом маг открыл глаза и едва не своротил Феде шею ударом. Челюсть ему было не жалко, жаль было следов укуса – получились глубокие борозды вместо ряда аккуратных дырочек.
– Бери, – прохрипел Федя, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не стошнить на пациента только что выпитой кровью. – Бери мою судьбу! Забирай!
Двум смертям не бывать, одну Федя уже не миновал. А если и бывать – мир не заметит исчезнувшего упыря.
А вот мёртвый маг перекорёжит саму реальность.
Маг – какое счастье! – не стал спорить. Только схватил Федю за руку, второй ткнув ему в лоб. Голова едва не взорвалась, кровь заливала одежду и больничную кушетку, удержаться даже на коленях было невыполнимо сложной задачей – и Федя упрямо сосредоточился только на ней. Левая часть тела постепенно отказывала, постепенно окоченевая, как у обычного трупа.
Отстранённо подумалось, кому выпадет хоронить его снова – дорого, да ещё и неудобно, без возможности разогнуть телу колени.
Почему– то перед лицом очередной смерти это казалось невероятно важным.
Он и в первый раз умер невероятно нелепо – накануне экзамена в мединституте. Даже сессию провалить не успел.
Хотя бы… Хотя бы в этот раз он сделает что-то вер…
– Всё, – прохрипел маг, отпуская Федю. – С… Спасибо.
– Бхглхгрххххх, – членораздельно ответил он.
По коридору пронёсся топот каблуков Нанны, но когда она вбежала с колом в одной руке и священной книгой в руках – всё уже кончилось. Маг спал, вибрируя храпом на всю палату, а Федя сидел, прислонившись к стене, и ошарашенно перебирал пальцами, пытаясь поверить в то, что они вновь послушны.
Упырь, конечно, не может умереть от банального инфаркта. Но мало ли как сработала бы магия.
На то, чтобы перестелить залитую кровью постель, убедиться в стабильности мага, отыскать уцелевшие лекарства и совершить прочие, несомненно важные для поддержания его жизни дела, ушло практически всё время до рассвета.
– Н-да, а обещали ведь спокойную ночку, без происшествий, – недовольно цокнула языком акушерка.
– Везёт тебе, как утопленнице, Нинка, – устало заметил Федя. Нанна закатила глаза.
Леший, коллективным решением переведённый в вынужденного народного лекаря и помощника, странно покосился на них обоих и с ненавистью – на мага. Федя тайком сделал знак от сглаза.
– Акер.
Федя рассеянно припомнил уроки латыни и сообразил, что это не ругательство, а имя.
– Фёдор. Ты молодец, Акер. Отцу только передай, чтоб больше не спихивал на тебя такое, ты же мог и не успеть.
Нанна наступила ему на ногу с такой силой, что даже мёртвая плоть почувствовала, но сейчас Федя был рад уже тому, что снова ощущает левую половину тела.
– Спит он, – прошипела она ему на ухо. – Уж второй или третий год. То ли ослаб совсем, то ли ранил кто. Как бы иначе сопляк такой человеком обернулся?
Федя неловко потупился. Нанна вздохнула и так мягко выпихнула его из палаты, что очнулся Федя уже за порогом.
– Иди. Проводи малька, пока он для тебя осиновую рощу готовить не начал.
– А начальство?
Нанна вздохнула и погладила его по голове. Хотелось бы, чтобы менее материнским жестом.
– Иди, Федь. Я договорюсь.
Федя поморщился.
– Не хочу, чтоб тебе одной пришлось разгребаться. Мы ж вдвоём это наворотили…
– Ага. А ещё ты всё-таки спас этого мага, чтоб его черти прибрали. Должен же герой дня получить хоть что-то?
В глазах Феди Нанна теперь предстала прекрасной защитницей угнетённых фельдшеров и лично его в частности. За избавление от бюрократической волокиты он был готов пить хоть из церковной канавы, не то что из мага.
Леший недовольно каркнул, разрушив момент.
Фельдшер вздохнул и повёл негодяя к выходу.
– Я не могу понять, – спросил у него Акер. – Зачем вы всё это делаете? Ну… Спасаете людей.
Федя покосился на свои окровавленные руки и понял, что ответ «А чтоб я сам знал» вряд ли станет примером для подрастающего поколения. Да и глупо было жаловаться ребёнку, на которого внезапно свалились все взрослые обязанности.
– А зачем ты защищаешь лес? Ходил бы в школу, как все нормальные дети. В город переехал, цветочки на подоконнике выращивать.
– Я нормальный, – ощерился Акер. Напугал упыря голыми клыками. – Это вы странные. Лес – это лес. Он жизнь даёт.
И может прожить без тебя, а ты без него – вряд ли. Но этого Федька говорить не стал.
– Потому что… – Федя отчаянно задумался, подбирая понятную лешему метафору. – Чтобы лес стоял, нужно, чтобы волки ели зайцев, чтобы сильные побеги забирали силу у слабых.
Чтобы лешие были привязаны без возможности уйти, чтобы водяные не могли вырваться из своих озёр и рек, чтобы домовые не могли пробраться из дома в поле.
Нанна вон попыталась избежать своей судьбы, но – не вышло. Не быть им людьми никогда, не решать за себя.
Иногда кем-то приходится жертвовать, чтобы все остальные – жили.
– Может, я и странный. Но, по крайней мере – этот выбор я могу сделать.
На крыльце Акер встряхнулся и вороном взмыл в воздух. Федька проводил его взглядом. Восходящее солнце ласково обожгло упырю кожу, не скрытую больничной униформой.
Он благостно вдохнул свежий утренний воздух, не изгаженный больше ничем, кроме могильного душка, и побрёл обратно в приёмный подвальный покой, тихо, мирно, безопасно писать свои любимые скучные бумажки.
Клепово так и не узнало, что ему грозило.
Премия Федьке не светила, но и служебное разбирательство – тоже. Это ли не счастье?